Истина - Эдуард Хруцкий

На стене дома в проезде МХАТа градусник показывал всего двадцать градусов. Хорошо, что июль нежаркий выдался. Переулок, перегороженный строительными лесами, стал узким и неуютным. Театр ремонтировали бесконечно долго. Олег любил МХАТ. Он вообще подходил к проблеме театра несколько консервативно. Ему нравились постановки традиционные, с мастерски написанными декорациями. Со звуками и шумом. Только тогда он мог полностью уйти в тот мир, который показывали на сцене, стать сопричастным к спектаклю. Он и МХАТ любил именно за эту традиционность и за твердое пристрастие к классике. Наумов смотрел здесь пьесы Чехова и Горького, современные он не любил за надуманность ситуаций. У него на работе хватало современных драм.

В кафе было пусто и тихо. Они заказали блинчики, яичницу с ветчиной и кофе.

— Как твоя собака? — Прохоров огляделся.

— Ты знаешь, как ни странно, но с ней в доме стало теплее. Только не говори, что мне пора жениться.

— А я и не говорю. Имя дал?

— Кузя.

— В духе времени. Если детей начинают называть Дарьями и Потапами, то собак уж сам Бог велел величать Кузьмами и Феоктистами.

— Ты прав, — улыбнулся Наумов. Он хорошо помнил скандал Прохорова с женой, пытавшейся назвать сына Федотом.

— Что-то стоит наше дело-то. — Прохоров пристально посмотрел на Олега. — А?

— Стоит.

— Ты веришь, что этот Бобаков убийца?

— Откровенно говоря, нет. Но он может указать на человека, причастного к этому.

В кафе вошли две девушки. Прелестные и юные. Лицо одной из них было удивительно знакомо. Они заказали мороженое, и Наумов услышал, как официантка спросила:

— На съемках были, Танечка?

— Да, Людмила Петровна, — низким голосом ответила Танечка.

— Повезло тебе, студентка еще, а так пошло…

В голосе официантки не было зависти, а звучало сочувствие приходящим сюда студентам знаменитого театрального училища, да и, наверное, многим актерам театра.

Олег с Прохоровым медленно, со вкусом пили кофе. Приятно было сидеть в этом тихом зале, где даже в воздухе носилось ощущение дремотного покоя.

Поэтому звук магнитофона от дверей был неожиданным, как выстрел.

В кафе ввалились, не вошли, а именно ввалились трое совсем одинаковых парней. Здоровенных, широкоплечих, с маленькими, смешно обстриженными головками. Один из них подошел к буфету, лег грудью на мраморную стойку.

— Хозяйка, коньяк есть?

— Нет, — неприязненно ответила буфетчица.

— А шампанское?

— И шампанского нет. Выключите магнитофон, вы людям мешаете.

— А где вы видите людей? — Он победно оглядел зал. — Впрочем, мы пока кофе выпьем.

Медленно, в такт музыке он подошел к столу девушек, придвинул ногой стул, сел.

— Мы вас не звали, — сказала Таня.

Двое его друзей уже усаживались за их стол, один обнял Таню за плечи, но она вырвалась и вскочила.

— Сиди, — парень дернул ее и посадил за стол, — с нами посидишь.

Его приятель что-то крутанул, и звук музыки стал невыносимо резким.

— Отдохнули, — зло сказал Прохоров и встал. Он подошел к ним, взял со стола кричащий магнитофон и выключил.

— Давно не получал? — изумился один из троицы. И они встали.

Олег подошел сзади, повернул главного, того, кто сел первым, за плечо. Пиджак у Наумова распахнулся, и он увидел, как растерянно забегали глаза парня, увидевшего рукоятку пистолета.

— Ну? — спросил Олег.

— А мы что? Ничего мы. Пошли, парни.

И они ушли тихо, как нашкодившие школьники.

— Спасибо вам, — с достоинством сказала Таня.

— Ничего.

Олег положил деньги на стол. День был испорчен.

У здания управления попрощались. Прохоров поехал домой к жене и сыну, которого ей так и не удалось назвать Федотом и пришлось смириться с именем Андрей, а Олег поднялся в кабинет. Он раскрыл папку с рукописью Бурмина и начал, перелистывая, искать фамилию Субботин.