Осень надежды - Александр Аде

Расчувствовавшись, вытирая платочком слезы, привычно льющиеся из полуослепших глаз, она вытаскивает ворох разноцветного тряпья: пинеточки, крошечная шапочка, пальтишко, кроссовки, рэперские штаны…

С превеликим трудом останавливаю поток горьких и восторженных слов и переключаю ее на Скунса. Фонтан будто кто затыкает. О приятеле сына она говорит скупо, без особой охоты. Да, порой навещает ее, приносит продукты. Вместе вспоминают Пана. Что совершенно естественно: ее сыночек столько для Скунса сделал и признательность этого убогого вполне объяснима.

И она вновь возвращается к воспоминаниям о своем ненаглядном Пане. Вытянув из нее номер сотового Скунса, даю деру.

Около пяти вечера. За стеклами «копейки» мерзнет медленно гаснущий заснеженный город с крестами черных дорог.

– А я почему-то знал, что мы еще встретимся, – заявляет Скунс, потупив глаза, словно не рискуя взглянуть на меня.

Каким он был, таким и остался – белесеньким стандартным подростком, хотя ему, если прикинуть, за двадцать. Только горечь, въевшаяся в печальное личико, проступила откровеннее, да заячья губа обозначилась непригляднее и жестче.

– Все еще убиваешься по Пану?

– Уже не так, – честно признается Скунс. – Все-таки три с лишним года прошло. Но помнить буду всегда.

– А то, что он – душегуб с кровавыми ручонками, это тебя не смущает?

– Судить его может только Бог. А мне он настоящим другом был.

– А если я скажу, что ты можешь поквитаться с теми, кто его угрохал, – точнее, не конкретно с ними, а с ребятишками из той же банды, согласишься помочь?

– Еще бы! Мне бы с этими гадами разделаться, а там и помереть можно.

– Рано еще о смерти думать. Жизнь тебе предстоит длинная. Может, все еще наладится… – Говорю и сам себе не верю. Ведь знаю, что пацана уже не спасти, зачем вру? – А теперь выслушай коротенький инструктаж. Роль свою ты должен сыграть убедительно…

Придя домой, первым делом интересуюсь:

– Ну, как мой тезка?

– Я дала ему клубок ниток, – отвечает Анна. – Погляди на результат.

Заглядываю в комнату и вижу носящийся по полу бешеный серый вихрь. Обнимаю Анну, и мы счастливо замираем, будто это наш ребенок.

Когда засыпаем, малыш забирается в кровать и ложится между нами.

– Это уже сильно смахивает на любовь втроем, – ворчу я. – Пора бы его приучить спать только на своей подстилочке. Завтра же займусь, иначе этот серый монстр напрочь лишит меня личной жизни.

Вместо ответа Анна обнимает котенка. Не удержавшись, прошу:

– Можно, я поглажу? Ты просто его экспроприировала, это нечестно.

– Нет, – говорит Анна, – мы обиделись. Нас назвали серым монстром. А мы хорошие, мы ласковые и нежные.

– Признаю, был неправ… Ну, пожалуйста!

Анна протягивает котенка. Бережно принимаю этот маленький комочек шерсти и тепла. Скоро Королек номер два вырастет, заматереет, превратится в котищу-богатыря, потом состарится, станет мудрым, ленивым, тяжелым на подъем. А мы все так же будем любить его, как ребенка, и ревновать друг к другу.

Надсаживаясь, голосит и содрогается лежащий на тумбочке сотовый.

– Слухай сюда, условно осужденная барбосина. Когда ты научишься не соваться, куда не просят! Енто ж надо – кажной дырке гвоздь. Нет, видать, в сопливом детстве мало тебя по попке шлепали и в угол ставили, вот и вырос любознательным нахаленком.

– Да что стряслось, Акулыч?

– Будто не знаешь? Покушались на президента банка «КМ-Капитал». А в его мобиле (само собой) обнаружился номерок твоей мобилы.

– Обожди… – не сразу соображаю я. – Он живой?

– Пока что – да. Но сильно пораненный.

– Опять кинжальчиком резали?

– Что значит «опять»? – взвивается Акулыч. – Ты про того отморозка с кинжалом забудь! Нету его, сгинул с лица земли и гниет помаленьку в тихой могилке. А теперь не увиливай. Прямо, как папе родному, отвечай, что у тебя за дела были с ентим самым воротилой бизнеса?

– Мне скрывать нечего… – и я предельно сжато повествую о том, как по просьбе Ионыча искал пропавший этюд к «Неизвестной».

– Тады ладно, – отмякает Акулыч и жалуется, вздохнув: – Чтой-то много стали в нашем городишке людишек губить. Кризис этот долбанный виноват, што ли, комар его забодай?..

На том и расстаемся.

– Что-то случилось? – тревожно спрашивает Анна, легонько поглаживая за ушками уморительно жмурящегося котенка.

– Ионыча порезали, – говорю я. – Бедняга. Видно, что-то в его гороскопе не срослось. Год Крысы, тем более земляной, – явно не лучшее его время.

* * *