Осень надежды - Александр Аде

Этого наркоман допустить не может!

Мысль, что он должен пришить коротыша, крепко связалась в его голове с желанием вколоть новую дозу. Рванув с места, он подбегает к громадному внедорожнику, огибает циклопический, поблескивающий хромом бампер и, вылетев из-за спины охранника, распахнувшего дверцу перед шефом, с силой всаживает в живот банкира нож. И смеется от удовольствия: получилось!

Человечек тихо вскрикивает и сгибается пополам.

– Ты чего?! – ошеломленно орет охранник, хватая наркомана за куртку.

Взвизгнув, наркоман тычет в него окровавленный нож, и телохранитель разжимает пальцы. Вырвавшись, наркоман несется во весь дух, не соображая, куда и зачем, и серовато-белое пространство внезапно становится странным, враждебным, точно вывернутым наизнанку, как в наркотических видениях…

Юля в комнате смотрит телевизор, который недавно обнаружила возле мусорных баков и, корячась, притащила домой. Увидев на экране фоторобот своего сожителя, она столбенеет. Потом бежит в спальню, где наркоман, как обычно, лежит на кровати, вперившись в потолок.

– Ты что, – кричит она, – человека зарезал?!

– С чего это ты взяла? – Он даже не шевелится, нет ни сил, ни желания. Затягивается сигаретой, стряхивает пепел в стоящую на полу алюминиевую банку из-под джин-тоника.

– По телику твой портрет показали. За что ты его?

– Да не я это, дура.

– А не ты ли красовался ножом, не ты ли хвастался, что таким прирезать одно удовольствие?.. Где нож? Куда девал?

– Выбросил, – нехотя отвечает он. – Отвянь.

– Господи! – Юля садится на пол, плачет, раскачиваясь, обхватив голову руками.

Наркоман давит окурок о паркетный пол, швыряет в банку и закуривает новую сигарету.

В это же время происходит короткий телефонный разговор.

– Телик глядел? Засветился твой архаровец. Принимай меры.

– Наследили – подчистим, – беспечно-уважительно обещает Магистр.

Поздним вечером Юлин сожитель толчется возле парной скульптурки – гусара и барышни, застывших на беззаботной улочке имени Бонч-Бруевича. Здесь у него назначена встреча. От нечего делать и по привычке портить все, что попадается под руку, – а возможно, и от безотчетного желания оставить хоть какой-то след на земле, он незаметно гвоздем царапает на спине гусара короткое непристойное слово.

К нему подходит парень, чье лицо словно слеплено из мглы и отсветов огней.

– Тебе, что ли, лошадка нужна, чтобы в рай въехать?

– Ага, – наркоман облизывает губы, словно от жажды.

Они минуют улочку Бонч-Бруевича, сопровождающую их рекламными голосами и попсой. Садятся в машину. В кабине господствует темнота, точно вечер заглянул сюда сквозь стекла, принеся с собой далекие огни.

– Ну?! – как ребенок спрашивает наркоман.

– Лошадка не здесь, – к немалому его разочарованию говорит парень. – Хочешь – отвезу.

Наркоман злобно хмурится, но виду не подает:

– Да мне один хрен.

Ему ни в коем случае нельзя ссориться, иначе не получит вожделенную дозу, а он уже чувствует приближение ломки.

Допотопная иномарка покидает центр города и движется в направлении аэропорта. Юлин любовник впадает в беспокойство, надежда перемежается в его душе со страхом. Он стискивает слабые дрожащие руки.

Машина пролетает ЦПКиО и несется дальше и дальше, нанизываясь на вытянутый треугольник мокрой, угольно блестящей дороги, пропадающей в непроглядной темени горизонта. Сворачивает. Теперь наркомана покачивает и потряхивает сильнее, и серебристые пятна света скачут, дрожа, по избам и заборам.

Парень глушит мотор, фары гаснут. Затем парень и наркоман шагают в полумраке, отворяют калитку, заходят в избу, минуют сени – и оказываются в комнате, озаренной голой лампочкой. На старых стенах, с которых местами осыпалась побелка, – черно-белые поблекшие фотографии тех, кто когда-то населял избу. Остановившиеся – возможно, уже давно – часы с кукушкой. В углу маленький иконостас.

За столом, перелистывая глянцевый журнал, курит невысокий плешивый человек лет сорока пяти. Его лоб, нависающий над коротким тонким носом, в игре резкого желтого света и теней кажется огромным.

– Ну, вот, приехали. – Нервно вскочив, он глубоко затягивается, сминает сигарету в тарелке с остатками пищи, наливает в стакан водку. Спрашивает наркомана: – Будешь?

– Мне бы герыча немножко, – хрипло просит тот, переводя лихорадочно горящий взгляд огромных глаз с лобастого мужчины на парня.

Парень, узкоплечий, худой, с заурядным жестким лицом усмехается:

– Само собой, – и внезапно бьет наркомана ногой в пах.

Тоскливо, по-звериному воя, наркоман сгибается, опускается на колени. Лысый подбегает к нему, торопливым рывком задирает почти до локтя рукав его джинсовой куртки, втыкает в руку иглу заранее приготовленного шприца с героином. На миг в мозгу наркомана вспыхивает фантастического размера слепящее солнце и тотчас гаснет…

Лысый одним махом вливает в горло водку, заедает копченой колбасой, брезгливо глядит на лежащее на полу тело.

– Ночью вынесем. Надо бы его накрыть, а то сниться будет, паскуда.

– А ты, оказывается, нежный, – усмехается парень. – А мне пофигу. Мне в расход кого пустить, как два пальца…

Бросив на него испуганный взгляд, лысый принимается рыскать по избе, находит пачку пожелтелых, изъеденных мышами газет, накрывает труп. Пару газет оставляет себе и от нечего делать принимается читать, комментируя:

– Ты гляди, Пруха, что при советской власти писали: «В закрома Родины отправлен еще один полновесный миллион тонн зерна». Вот время было…

Парень курит, смотрит, прищурившись, сквозь сигаретный дым.

Может, когда-нибудь ему прикажут убрать этого суетливого мужика по прозвищу Верстак. А может, наоборот, Верстаку велят прикончить его. Дело житейское. Он ко всему привык и готов ко всему…

* * *