Лето любви и смерти - Александр Аде

Королек смотрит в блокнот. На листочке в клеточку, словно продираясь сквозь неверные линии, проступает лицо Воланда.

– Вы заберете меня в милицию? – испуганно спрашивает девушка.

– Надо бы. Ты – преступница чистой воды, соучастница душегубов… Не реви, слезами горю не поможешь… Ладно, сегодня я гуманный. Вали отсюда. Кончилась твоя халява. Если мужик позвонит, скажешь, что все в ажуре. Про меня ни слова, иначе – обещаю – загремишь за решетку. И пускай отныне и навсегда кровавые старухи в глазах твоих стоят. Собирай манатки, бандиты могут нагрянуть в любой момент.

Рыжая вихрем вылетает из комнаты и возвращается, таща упакованную сумку.

Они втроем покидают жилье, в котором вечным постояльцем поселилась смерть. На улице Королек забирает у девушки ключи от квартиры – к явному ее неудовольствию.

– Может, подбросите? – заискивающе просит она, делая наивные глаза.

– Сама доберешься, не барыня. – Королек захлопывает дверцу машины.

Девушка одаривает его коротким взглядом. На миг ее кошачьи гляделки обретают твердость и силу, сверкнув двумя желтыми искорками ненависти, но «жигули» уже отъезжают, помаргивая огнями.

– Злобные жалкие Бандар-Логи, – сквозь зубы цедит Королек.

– Почему ты ее отпустил? – спрашивает Анна. – Она же, по сути, сообщница убийц.

– Не имею права. Уголовного дела о насильственной смерти стариков не существует в природе. Так что у девчонки еще есть шанс одуматься и начать честную жизнь, во что, признаться, не слишком верю. В этом сочном яблочке уже сидит червячок преступника. Когда-нибудь она споткнется непременно, и небо в клеточку ей обеспечено. Пускай живет до поры.

* * *

– Я выполнил твою просьбу, малыш.

Толстяк лыбится. На нем распахнутая на груди светло-бежевая рубашка и легкие летние брюки, его обильная плоть пропитана прощальным августовским солнцем и вся будто лучится, озаряя сине-сиреневый полумрак спальни.

– Какую именно, пупсик? – виолончельным голосом вопрошает Эдик, который уже благополучно забыл, о чем, собственно, просил любовника.

– Вот те и на! – изумляется толстяк, увесистой лапой поглаживая спину и филейную часть Эдика, облаченного в шелковый фиолетовый халатик, и в его заплывших глазках загорается вожделение. – Ну, если тебе без разницы, то не пора ли в кроватку, малыш?

– Нет уж, – по-женски кокетливо и требовательно заявляет Эдик. – Даже не пытайся увильнуть. О чем это я тебя просил?

«Идиот», – мысленно обращается к себе толстяк, добавляя пару-тройку сильных выражений, и пробует обмануть Эдика – увы, безуспешно, того не так-то просто обвести вокруг пальца. С легкостью отметя неуклюжее вранье толстяка, Эдик победно щелкает пальцами:

– Пупсик, не надо слов. Хоть я и девочка, но память у меня далеко не девичья. Так ты узнал, кто прикончил дружка несчастного Скунса?

– Чего только я не сделаю ради своего малыша, – вздыхает пупсик. – Землю носом рыл, чтобы сведения добыть. Отвечаю на твой запрос: завалили парня «заборские», а эти за просто так жизни не лишают, провинился он чем-то перед ними. А теперь мой тебе совет, малыш: Скунсу об этом не сообщай, не вываливай язык. Лишняя информация. Пользы никакой, а вреда может быть – вагон и ма-аленькая тележечка. С «заборскими» связываться – все равно что башкой тормозить бульдозер.

– Знания умножают скорбь, – философски изрекает Эдик. – Пожалуй, я последую твоему мудрому совету.

– Ты умница, малыш, – хвалит его пупсик.

– Малыш умен не по годам, – то ли всерьез, то ли иронично соглашается Эдик, и в его глазах зажигается смущающий любовника тайный огонек.

Но в тот же вечер непредсказуемый Эдик заглядывает в бордель, уводит Скунса в укромный уголок и, боязливо и загадочно блестя глазами, передает добытую пупсиком информацию.

Его не узнать. Томная жеманность слетела с него, как шелуха. Он похож на мальчишку, шепчущего на ухо другому пацану страшную тайну.

– А это, правда, «заборские»? – невесть почему шепотом переспрашивает сжавшийся Скунс, объятый ужасом перед унесшей Пана беспощадной силой.

– Источник заслуживает доверия. – Эдик неторопливо закуривает, вновь обретая облик салонного поэта, чувственного и манерного.

– И что же мне теперь делать? – потерянно спрашивает Скунс.

Он так хотел выяснить, кто убил Пана, и наконец-то получил ответ. Но этот ответ оказался настолько чудовищным, что у Скунса опускаются руки. Если прежде была какая-то надежда покарать убийцу, то теперь ему предельно ясно, что месть невозможна, только тягостнее становится на душе.

– А это уже твоя проблема, девочка.

И Эдик оставляет Скунса в горести и унынии.

* * *