Любимый незнакомец - Эми Хармон

– Расскажите нам о своих родителях, – взмолилась Дани, отвлекая Зузану, уже готовившую для Мэлоуна презрительную отповедь.

– Мой отец родился в Белфасте. Мать – в Дублине. Они прибыли в Америку на одном корабле. Тогда они были еще подростками. Акцент у отца был такой сильный, что его с трудом можно было понять. Он от него так никогда и не избавился.

– А ваша мать? – спросила Дани. – У нее тоже был акцент?

– Акценты в Ирландии разные, все зависит от того, откуда ты родом. От Дублина до Белфаста и ста миль не будет, но акценты в них разные. В Белфасте говорят как в Шотландии, а в Дублине – скорее как в Англии.

– Я ни о чем таком не знаю. Как по мне, все ирландцы говорят одинаково, – отрезала Зузана.

Мэлоун повторил ее слова, в точности изобразив и ее акцент, и ее сардонический взгляд. Он говорил с точно таким же, как у Зузаны, отсутствием всякого выражения на лице, рот у него почти не двигался, а в горле, где-то в глубине, что-то булькало.

Зузана потрясенно уставилась на него. Ее бледные губы дрожали от ярости.

– Вам это кажется смешным, мистер Мэлоун?

– Нет, мэм. Я просто демонстрировал свои способности, – отвечал он уже без следа восточноевропейского акцента, но по-прежнему не сводя с нее глаз. – Акценты – мое хобби. – Дани предположила, что он просто устал сносить Зузанины колкости.

– Он говорил прямо как ты, Зузана, – хихикнула Ленка и замахала платочком, словно сдаваясь. – А можно еще, мистер Мэлоун?

– Я иду спать, – объявила Зузана, поднялась на ноги и, величественно опираясь на трость, высоко задрала подбородок и гневно раздула ноздри.

– Спокойной ночи, тэтка, – сказала Дани.

– Спокойной ночи, мисс Кос, – откликнулся Мэлоун.

– Спокойной ночи, Зузана, дорогая, – весело произнесла Ленка, но, едва Зузана вышла из комнаты, поднялась и тоже двинулась к двери. Проходя мимо Дани, она погладила ее по склоненной голове:

– Я тоже пойду, Даниела. Побереги глаза. Работа может подождать до завтра. – Ленка взглянула на Мэлоуна и подмигнула ему так, словно у них был какой-то секрет. – Спокойной ночи, мистер Мэлоун, – игриво прибавила она.

– Спокойной ночи, мисс Кос.

– Прошу вас, зовите меня Ленкой, – с заговорщицким видом попросила она. – Я ведь уже не девочка.

– Спокойной ночи, Ленка, – покорно повторил Мэлоун.

Он встал, словно и сам тоже думал уйти, но задержался перед камином, сунув руки в карманы, с задумчивым выражением на лице. Дани отложила штопку и с облегчением выдохнула. Получилось гораздо громче, чем она хотела. Мэлоун встретился с ней взглядом.

– Ну и парочка, – сказал он.

– О да. Я нежно люблю их, но порой они меня изматывают. Вера, средняя из сестер, умела их уравновесить. Она была связующим звеном между ними. Теперь эта роль перешла ко мне, и не могу сказать, что мне она нравится.

– Вы о ней никогда не говорите. Почти не вспоминаете ее.

– Пожалуй… что так. Думаю, дело в том, что нам еще слишком больно. Прошло совсем мало времени. Она умерла в октябре.

– Значит, я занял ее комнату. – Он не спрашивал, а утверждал.

– Нет. Мою. Когда Вера умерла, я перебралась наверх, в ее бывшую комнату. Хотела быть поближе к тетушкам. Они слабеют на глазах. Теряют и силы… и обходительность. – Она улыбнулась, показывая, что шутит. – К тому же отдельную комнату на нижнем этаже удобнее сдавать.

– Я занял вашу комнату? – ахнул он.

– Это меня никак не стеснило, мистер Мэлоун. Мне нравится моя новая комната, – заверила она, но его это явно не успокоило. Он смущенно потер подбородок.

– Но ведь… вам нелегко… жить в ее комнате… в комнате вашей тетушки.

– Нет. Меня это не смущает. Я сменила шторы и покрывало, они теперь у вас, внизу. Так меня не слишком донимают воспоминания о ней. – И она взмахнула рукой, словно это не имело значения.

– Иначе они бы вас донимали? Воспоминания?

– Да. Конечно. Хорошо держаться на расстоянии от людей – даже от тех, кого любишь. Вы ведь знаете легенду о царе Мидасе?

– Он обращал в золото все, к чему прикасался?

– Да. То же и с моим даром. – Она произнесла это слово с нажимом. – Золото прекрасно… воспоминания прекрасны… но если их слишком много, их красота теряет всякую ценность.

Он сложил руки на груди, словно обдумывая услышанное. Он не попросил ее пояснить, хотя она и видела, что ему не все ясно.

– Ленка сказала, что это семейное… ваше чувство ткани.

– Так мне всегда говорили. Хотя у моей матери этого дара не было. Она была хорошей портнихой, умела перешивать и чинить одежду. Нам она тоже шила, но не хотела обшивать богатых и знаменитых. Вращаться в высшем обществе она не хотела. – Она тоже неплохо пародировала Зузану.

– А остальные члены семьи?

– Мой дед и прадед якобы тоже обладали похожим даром, но описывали его по-разному. И Вера тоже. Она всегда говорила, что ткань рассказывает ей, на что ее пустить. Указывает фасон и размер. Она говорила: «Ткань знает, чем хочет стать. И сама делает выбор».

– Но она не чувствовала… людей.

– Нет. Зато мой прадед, Даниель Кос, был как я. Вера говорила, он знал, где побывала ткань, видел это и потому предпочитал работать с новыми, только с фабрики, отрезами ткани.

– Почему она умерла? Вера? – спросил он. Странно, но говорить с ней о смерти было куда легче, чем о ее способностях. Возможно, и ей тоже проще было говорить с ним о смерти, потому что она тут же ответила:

– Ее сердце просто перестало биться. Она сидела вот в этом кресле, с платьем в руках, и вдруг словно задремала. Все случилось так быстро. И тихо. Это была легкая смерть. Нам пришлось нелегко. А ей – нет.

– Надеюсь, вам не слишком тяжело оттого, что я живу в вашем доме, – сказал он. – Мне бы этого не хотелось.

– Нет, нам так легче. Нам нужны деньги, – призналась она. – В наши дни никто не покупает дорогую одежду. Мой дед одевал Рокфеллеров, и мы до сих пор пользуемся репутацией, которую он заслужил. У нас осталось несколько богатых клиентов. Благодаря этому у нас есть крыша над головой и еда на столе. Но даже богачи теперь живут скромнее, чем раньше, а Рокфеллеры вовсе перестали бывать в Кливленде. Большинство домов в Ряду Миллионеров пустует, многие заброшены. Все эти красивые дома, все красивые наряды… все кануло в лету.

Казалось, он не знал, что на это сказать, а ей не хотелось говорить слишком много. Правда, это была ее