Философ - Джесси Келлерман

– Она все время повторяет, что ей ничто не грозит.

– Это верно. Собственно, она попросила меня успокоить вас. Говорит, что, чрезмерно волнуясь за нее, вы самого себя до могилы доведете.

– Но у меня действительно есть поводы для волнений.

– Я на вашем месте чувствовала бы то же самое. Однако, если не считать болей, здоровье у нее превосходное. С ее сосудами она и до ста лет проживет.

Мы помолчали, обдумывая то, что следовало из этих слов.

– Ей может стать хуже? – спросил я.

– Не знаю.

– Но лучше не становится?

Снова молчание.

– Мы делаем все, что можем, – наконец сказала доктор.

Я промолчал.

– Это относится и к вам, – сказала она.

– Так ведь я ничего не делаю…

– О нет, делаете. У нее замечательно улучшилось настроение.

– Ну, не знаю.

– Можете мне поверить. Я наблюдаю ее уже пятнадцать лет. Сейчас ей намного лучше, чем было.

Я старался не думать о том, как выглядело «намного хуже».

– Вы просто продолжайте делать то, что делаете. Я годами уговаривала ее подыскать человека, с которым она сможет вести беседы. Альме необходимо получать все, что удастся, от минут, в которые ее не мучает боль.

Я кивнул.

– Как я уже говорила, на дому я больных не посещаю. Но Альма… – Она притронулась к сердцу, грустно улыбнулась. – Звоните в любое время.

Я вошел в дом. Альма сидела за кухонным столом, на котором стояли две тарелки с вилками и кусок вчерашнего «Захера». Услышав мои шаги, она подняла на меня взгляд и улыбнулась своей загадочной улыбкой. Теперь я видел в этой улыбке знак непроницаемости, густую вуаль печали. Боль давно уже привлекала внимание философов как переживание и универсальное, и не передаваемое кому-либо другому. В определенном смысле наблюдать за человеком, терзаемым болью, труднее, чем сносить такую же самому, поскольку более мощного напоминания о нашем одиночестве не существует. Именно боль ставит пределы нашей способности сочувствовать другому, обводит яркой чертой то, что мы можем надеяться, всерьез надеяться узнать о нем. В тот миг я сильнее, чем когда-либо, хотел быть близким ей человеком, и сознание невозможности этого мучило меня.

Она взяла нож, отрезала себе изрядный кусок торта.

– Сегодня я съем побольше. Думаю, я это заслужила.

Мы ели в молчании. Вернее сказать, я ел – Альма ничего практически не съела, только потыкала торт вилкой, проткнула ею же пакетик густых сливок и выдавила их на торт. Я встал, чтобы ополоснуть тарелки, и, включив воду, услышал, как за моей спиной проехались по полу ножки ее стула.

– Я очень устала и хочу полежать. Если не спущусь к обеду, управляйтесь с ним без меня.

На лице ее одно выражение быстро сменялось другим, и каждое оставалось мне непонятным.

– Надеюсь, вы не станете меня жалеть.

– Никогда, – ответил я. – Даже если проживу миллион лет.

Она кивнула, повернулась и ушла.

Я напомнил себе об услышанном мной от врача, постарался убедить себя в том, что скованность, вялость Альмы – сущие пустяки. Ничего у меня в итоге не вышло, поскольку именно в те минуты, когда ей не хватало сил для разговоров, я начинал с особенной остротой понимать, сколь многим ей обязан. Каким бы утешением ни стал я для нее, Альма уже отблагодарила меня десятикратно. Я навсегда останусь ей благодарным за это и сейчас вспоминаю те дни как самые счастливые в моей жизни, тем более что миновали они очень скоро.