Коралловый браслет - Анна Малышева

– Всем нам, – слегка дрогнувшим голосом ответила девушка. – Ведь нельзя же думать только о себе… Семья – это когда все переносят вместе.

– Так я и думал, – тихо, будто про себя проговорил тот. – Андрей выучился на твои деньги. И все, что я присылал, конечно, шло туда же… Наташа осталась верна себе. Все сыну. Просто удивительно! Средневековье какое-то…

– Пожалуйста, не надо…

– Да, правда, что уж теперь, – спохватился мужчина, растирая ладонью внезапно покрасневшее лицо. – После драки кулаками не машут. Да и какое я имею право ее критиковать? Я же устранился. Ни во что не вмешивался… Скажи, ты не стала меня ненавидеть?

– Что ты, папа! – быстро ответила Маша. Она очень боялась этого вопроса, который читала в глазах отца с той самой минуты, как он появился на пороге. Больше всего она опасалась сорваться и скатиться до упреков, бесконечных и бессмысленных. – Напротив, я с годами стала тебя лучше понимать. Мне тоже иногда хотелось все бросить и уйти. Куда глаза глядят. Если бы еще было с кем…

– А я так часто думал, что ты не захочешь меня видеть, и сам поверил в это, – будто не слыша ее, говорил отец. – Ты всегда была такая страстная, порывистая, бескомпромиссная… За тебя было страшно, и уж поверь, я только за тебя и переживал, когда уехал. Андрей куда проще, апатичней… Я знал, что он рано женится. Его невеста, она хоть какая?

«Не надо на него обижаться, ему тоже хочется выговориться», – убеждала она себя, выйдя в коридор и роясь в ящиках комода. Отыскав Зоин портрет, девушка с усмешкой вспомнила, с какой горечью рассматривала его вчера вечером. Теперь ей было совершенно безразлично, хороша ли собой невеста брата, любит ли она искренне Андрея и стоит ли вмешиваться в их идиллические отношения. Принеся портрет на кухню, она предъявила его отцу. Тот рассмотрел его с видом знатока, высоко подняв брови, и с неопределенной улыбкой вернул:

– Значит, ему нравятся блондинки.

– Надеюсь, он подумал еще о чем-нибудь, кроме цвета ее волос, – подхватила Маша, кладя портрет лицом на стол. – Иногда мне кажется, будто она его околдовала… Хотя не мое это дело!

– Боже мой, – протянул мужчина, глядя на то, как дочь хлопочет, заваривая чай. – Если бы твоя мама умела хоть иногда произносить эту фразу, мы бы никогда не расстались.

– Хочешь сказать, она тебя подавляла? – не оборачиваясь, спросила Маша. Она не хотела, чтобы изменившееся выражение ее лица выдало, насколько важен для нее этот вопрос.

– Нет. Не то… – задумчиво проговорил отец. – Просто мы с ней никогда не были на равных. Она вечно хотела контролировать меня во всем, в каждой мелочи. Ей обо мне все было интересно. Если нечего было рассказать, я выдумывал… Она слушала, кивала, а потом говорила, что я наврал, и начинала подозревать в чем-то… И эта ее постоянная присказка: «О чем ты сейчас думаешь?!» Не поверишь, я от этого вопроса уже чесаться начинал. Как от аллергии!

– Может, мама была не уверена в твоей любви? – Маша, изумленная такой откровенностью, забыла о чайнике и повернулась к отцу. – Или в себе самой?

– Ты права! – торопливо согласился тот. – Уверенный в себе человек не станет беспокоиться о том, что он значит для другого… Но я бы это все стерпел. Беда-то была в том, что сама она о себе ничего никогда не говорила. У нее – все эмоции, как Кощеева смерть – за семью морями, на дубу, в сундуке, в яйце… Получалась игра в одни ворота, я начинал ее ненавидеть, хотя вроде не за что… Мы разводились, и все друзья крутили пальцем у виска – что, рехнулся? А я сбежал. Я просто больше не мог. Много всякого разного еще было… Но когда я себя после стольких лет спрашиваю, из-за чего ушел, вспоминаю это ее вечное: «О чем ты думаешь?»

«Боже мой, ведь и меня вечно пытали этим вопросом и из меня вытягивали какую-то последнюю правду, которой я никогда не могла сказать!» Отвернувшись, Маша налила чай в две кружки, открыла навесной шкафчик, чтобы взять печенье, но ничего на полках не увидела. Вместо банок и пакетов перед ее внутренним взором пронеслись сцены из прошлого – и давнего, и только что минувшего. Вот она – худой до ужаса, угловатый подросток красит глаза, собираясь на дискотеку, и, прищурившись перед зеркалом, пытается сообразить, есть ли у нее шансы когда-нибудь стать похожей на Деми Мур, ее тогдашнего кумира. За спиной появляется мать и нехорошо изменившимся голосом спрашивает, не пора ли им поговорить откровенно. О чем поговорить? В первый миг Маша решает, что речь идет о прогулах в школе или скрытой двойке по алгебре. Но мать уточняет: «О мальчиках… У тебя уже кто-то есть?» «Кто-то» у Маши как раз недавно появился. И тут мама была права – участившиеся дискотеки и постоянно обновлявшаяся косметичка именно об этом и свидетельствовали. Но для самой девочки эта тема была настолько острой, почти болезненной, что она не могла ее обсуждать даже с ближайшей подругой, не то что с родительницей, принявшей такой тон, словно речь зашла о венерических болезнях. Маша отнекивается – звучит упрек во лжи. Маша огрызается – мать смотрит на нее с таким ужасом, будто дочь призналась в том, что сделала аборт. «Ты хочешь меня убить!» – трагически произносит мать и начинает плакать. Против ее слез девочка безоружна. Злоба мгновенно угасает, желание идти на дискотеку – тоже. Она чувствует себя обысканной, обвиненной в преступлении, которого не совершала. У Маши вырываются сдавленные рыдания, она еле слышно бормочет, что понимает, почему ушел отец. К счастью, ее никто уже не слушает. Она бредет через лестничную площадку, в квартиру напротив, и говорит подружке, что никуда не пойдет. «Тогда дай надеть твой золотой пояс!» – следует мгновенная реакция Анжелы, у которой под окнами уже свистит очередной местный хулиган, приехавший за нею на мотоцикле. И в этот миг Маша безумно завидует подруге, которая живет так просто, в свое удовольствие, не испытывая угрызений совести и умудряясь не чувствовать себя виноватой перед родителями.

– Ты обиделась?

Голос отца вернул ее в реальность. Опомнившись, девушка провела ладонью по коротко остриженному затылку – это был ее подростковый навязчивый жест, исчезнувший вместе с прыщиками, сутуловатостью и излишней вспыльчивостью. Маша повторила его подсознательно.

– Нет, что ты. – Она торопливо поставила перед отцом кружку с остывающим чаем. – У меня тоже были проблемы… Все время казалось, что она хочет видеть меня насквозь, а это так тяжело… Будто участвуешь в каком-то реалити-шоу, только зритель всего один, зато какой! Но опять же, думаю, это происходило потому, что ей чего-то не хватало. Любви. Понимания…

– А откуда у тебя-то взялось столько понимания? – неожиданно язвительно поинтересовался отец. – Неужели жизнь так обломала? Ты была совсем не такой.

– Я кажусь тебе погасшей, да?

– Не совсем так, скорее…

– Ты меня не щади, пап, – горько усмехнулась девушка. – Я сама все знаю. Ничего у меня в жизни не получилось, не сложилось, все хорошее прошло где-то на горизонте… И пропало. Будто корабль, может, даже с алыми парусами. А я осталась сидеть на острове, одна… Ну и со своими куклами, конечно.

«Есть еще Илья, – поправилась она про себя. – Моя последняя ошибка. Это с ним я сейчас должна была сидеть и говорить по душам. С ним весело, он заставил меня улыбаться, волноваться, старался порадовать… Если он не вернется, моя жизнь окончательно превратится в кошмар!»