Безмолвный крик - Энн Перри

Общество считало, что женщина, торгующая своим телом, не имеет – или почти не имеет – права отказаться от оказания своей услуги или жаловаться, если с ней обращаются как с вещью, а не как с человеком. Она добровольно покинула ряды добропорядочных женщин. Сам факт ее существования оскорбителен для общества. Никто не собирается тратить силы для защиты достоинства, которого, по мнению общества, у проститутки быть не может.

Затухающие в камине угли брызнули огнем искр. На улице начинался дождь.

Была в этом деле еще одна темная и неприглядная сторона. Мужчины, которые пользуются услугами подобных женщин, презирают их и презирают ту часть себя, которая заставляет их это делать. В лучшем случае они стыдятся, в худшем – у них складывался комплекс неполноценности. Но хуже всего, наверное, то, что у них есть слабость, о которой знают эти женщины. Они теряют над собой контроль, которым отличаются в повседневной жизни, и те, кого они презирают сильнее всего, видят их во всей их неприглядности и наготе. Когда еще мужчина так уязвим для издевательств, как не в момент расчета с презираемой им женщиной? Он воспользовался ее телом, чтобы удовлетворить потребности своего. Она видела не только его наготу, но отчасти и душу. Он должен ненавидеть ее за это. Само собой, он не желает, чтобы в его присутствии упоминали о ней, разве что в тех случаях, когда надо заклеймить ее безнравственность и выразить желание избавить общество от нее и ей подобных. А уж подумать о защите ее от предсказуемых издержек выбранной ею профессии – дело немыслимое.

Полиция никогда всерьез не пробовала искоренять проституцию. Во-первых, это представлялось невозможным, а во-вторых, власть соблюдала собственный интерес, потому что половина респектабельного общества ужаснулась бы, преуспей полиция в подобном деле. Проститутки в этом отношении напоминают канализационные колодцы: о них не говорят в гостиных или не говорят вообще, невзирая на их жизненную необходимость для здоровья и порядка в обществе.

Монк почувствовал, как в нем поднимается волна той злости, которую испытывала Вида Хопгуд. А он, когда злился, не умел прощать.

– Да, – сказал Уильям, твердо глядя на нее. – Я возьмусь за это дело. Платите мне, чтобы хватало на жизнь, и я сделаю, что смогу, чтобы найти человека… или людей… которые этим занимаются. Мне нужно повидаться с этими женщинами. Они должны рассказать правду. Если станут врать, у меня ничего не выйдет.

Глаза ее победно блеснули. Первую свою битву она выиграла.

– Я найду его для вас, если смогу, – добавил Монк. – Не уверен, что полиция возбудит дело. Вы знаете не хуже меня, каковы на это шансы.

Миссис Хопгуд взорвалась презрительным хохотом.

– Что вы с ним после этого сделаете – решать вам, – сказал Уильям, вполне понимая, что может ждать обидчика. – Но я не скажу вам ничего, пока не буду уверен.

Вида набрала в грудь воздуха, собираясь возразить; потом посмотрела ему в лицо и увидела, что это бессмысленно.

– Я ничего вам не скажу, – повторил Монк, – пока не буду уверен. Это условие сделки.

Она протянула руку. Он протянул свою, и миссис Хопгуд с невероятной для женщины силой стиснула его ладонь.

Пока Монк переодевался в старую одежду – чтобы не испачкать дорогую и не привлекать к себе внимания в районе, куда они направлялись, – миссис Хопгуд ждала в комнате у камина. Затем повела его в Севен-Дайлз.

Она пригласила Монка к себе домой – в на удивление хорошо обставленные комнаты над фабрикой, в которой восемьдесят три женщины при свете газовых ламп до ломоты в спине горбатились над шитьем и портили себе зрение. Но здесь, по крайней мере, было сухо и гораздо теплее, чем на улице, где снова пошел снег.

Оставив Монка в гостиной, Вида тоже пошла сменить одежду. Муж ее находился внизу, в производственном помещении, и следил, чтобы работницы не ленились, не болтали с соседками и не клали в карманы то, что им не принадлежит.

Монк разглядывал комнату. Она была перегружена мебелью. На стенах, покрытых чрезмерно узорчатыми обоями, почти не оставалось места, не занятого картинами или образцами вышивки, помещенными в рамки. Поверхности столов украшали гербарии, китайские орнаменты и чучела птиц, помещенные под стекло, репродукции. Но несмотря на это обилие и преобладание красного цвета, в целом гостиная производила впечатление уютного и по-своему гармоничного места. Кто бы тут ни жил, они об этом позаботились. Здесь чувствовалась радость и своего рода гордость за жилище – не напоказ, не для того, чтобы поразить кого-то, а для себя. Было нечто в Виде Хопгуд, что могло понравиться Монку. Он жалел, что не в состоянии вспомнить их прежнее знакомство. Это тяготило его, но по личному опыту Уильям знал, что чем сильнее стараешься воспроизвести прежние, даже важные, воспоминания, тем легче они ускользают, а в случае успеха искажаются. Бо́льшую часть времени он учился жить с этим своим изъяном, и только иногда приходило к нему острое осознание всей опасности подобного положения дел, когда кто-то тебя ненавидит, а ты не знаешь почему. Не характерный для большинства людей недостаток: не ведать, кто твой друг или враг.

Вернувшись в простой поношенной одежде, Вида сразу перешла к делу. Может, она и нуждалась в услугах полицейского, но общаться с ним не собиралась. Миссис Хопгуд рассматривала их сотрудничество как временное перемирие, и, несмотря на все ее шутки, Монк оставался для нее врагом. И если он ничего не помнил, то она забыть не могла.

– Сначала я отвезу тебя к Нелли, – сказала Вида, разглаживая юбку и расправляя плечи. – Если пойдешь один, толку не будет. Пока я не велю, она с тобой говорить не станет. И винить ее за это нельзя. – Она уставилась на Монка, спокойно стоявшего в уютной комнате. – Ну, пошли! Знаю, идет дождь, но малость водички тебе не помешает.

Воздержавшись от замечаний, сыщик вышел за ней на обледеневшую улицу; пришлось поторопиться, чтобы шагать в ногу с миссис Хопгуд. Она двигалась с удивительной скоростью, громко стуча каблуками по булыжной мостовой, спину держала прямо и глядела вперед. Отдавая приказы, полагала, что если он рассчитывает получить плату, то должен их исполнять.

Резко свернув в один из переулков, миссис Хопгуд зашагала навстречу летящим хлопьям снега, наклонив голову и инстинктивно придерживая рукой шляпку. Даже здесь она подчеркивала свой статус и вместо платка, способного защитить от непогоды, надела шляпку. Остановившись перед одной из множества дверей, решительно постучала. Открыла пухлая симпатичная молодая женщина; улыбнувшись, она продемонстрировала щербатый рот с гнилыми зубами.

– Мне надо увидеться с Нелли, – резко сказала Вида. – Скажи, что пришла миссис Хопгуд. Я нашла Монка. Она знает, кто это.

Монк почувствовал легкое беспокойство. Его имя было известно даже уличной женщине, о которой он никогда не слыхал. Он не помнил, бывал ли когда-нибудь в Севен-Дайлз, не говоря уже о лицах отдельных людей. Невыгодное положение.

Девушка различила повелительные нотки в голосе Виды и послушно пошла за Нелли. Не пригласив их зайти, она оставила посетителей на ветру в холодном переулке. Однако Вида сочла, что приглашение получено, и толкнула дверь. Монк последовал за ней.