Костры амбиций - Том Вулф

— Всей душой мы были преданы обществу… и его властным структурам… и что мы имеем? — (В толпе гул и сердитые выкрики.) — Мы верили их обещаниям… и что мы получили? — (Взвизги, стоны, крики.) — Мы верили в их правосудие. Нам говорили, что правосудие не взирает на лица. Что Фемида слепа… что она беспристрастна… да?.. Что эта женщина не видит различия в цвете кожи… И кем же эта слепая женщина оказалась? Как ее имя? Какую личину она надевает, когда предается своим лживым расистским игрищам? — (Крики, уханье, вопли, кровожадные призывы.) — Мы знаем эту личину и знаем имя… МАЙ-РОН КО-ВИТС-КИЙ! — (Снова вопли, улюлюканье, хохот, выкрики, переходящие в оглушительный вой.) — МАЙ-РОН КО-ВИТС-КИЙ! — (Вой переходит в рев.) — Но мы можем подождать, братья и сестры… мы способны ждать… Мы долго ждали, и идти нам больше некуда. МЫ ПОДОЖДЕМ!.. Подождем, когда прихвостни власти покажут нам свои лица. Сейчас он там. Во-он там! — Лицом Бэкон остался повернут к толпе и микрофону, но руку с указующим перстом отбросил назад, в сторону здания. — Он знает, что здесь собрались люди, потому что… он-то… вовсе не слеп… Он живет на этом островке страха среди могучего людского моря, зная: люди — и правосудие! — ждут его. И ускользнуть ему не удастся! — Толпа заревела, а Бэкон на секунду наклонился в сторону, и седеющая женщина что-то прошептала ему на ухо.

В этот момент Ковитский распахнул перед собой обе стеклянные створки. Его мантия раздувалась как огромные черные крылья.

— Судья! Бога ради!

Ковитский остановился в проеме, придерживая широко расставленными руками створки дверей. Мгновение… другое… Руки упали, вздувавшиеся крылья мантии обвисли вокруг хрупкого тела. Он повернулся и шагнул обратно в холл. Он шел опустив голову и вполголоса бормотал:

— Их единственный друг, единственный, на хрен, друг! — Глянул на пристава: — Ладно, Брюси, пойдемте. Нет! Как же так!

— Нет-нет, судья! — вырвалось у Шермана. — Не отступайтесь! Я пойду с вами!

Ковитский резко обернулся к Шерману. Явно он до последней минуты его не замечал. Свирепо нахмурился:

— Какого дьявола…

— Не отступайтесь! — повторил Шерман. — Не отступайтесь, судья!

Ковитский молча посмотрел на него. Увлекаемые Брюси, они все вместе уже шли скорым шагом по коридору. Народу в коридорах прибавилось… Какой сброд… «Это Ковитский! Это он — тот самый!» Выкрики… злобный вой…

ЗЗЗЫНННННННЬЗЗЗЫНННННННННЬ ЗЗЗЫННННННННННННЬ! — тревога надрывалась звоном, он несся по всем коридорам, отдаваясь от мраморных стен… Какой-то мужчина постарше, не из демонстрантов, подошел сбоку, преграждая путь Ковитскому, ткнул в него пальцем и сразу в крик.

— Вы…

Но Шерман кинулся к нему с воплем:

— А ну, т-твою мать, проваливай!

Мужчина отпрыгнул, не успев закрыть рот. Какое испуганное лицо! Вот! — еще! — врезать ему кулаком под дых, размозжить нос, вышибить каблуком глаз! Шерман оглянулся на Ковитского.

Ковитский смотрел на него как на умалишенного. Так же смотрел и Киллиан. И оба пристава.

— Вы что, спятили? — рассердился Ковитский. — Хотите, чтобы вас убили?

— Судья, — ответил Шерман, — это не важно! Не важно! — И улыбнулся. Почувствовал, как вздернулась, обнажая зубы, верхняя губа. Из горла вырвался хриплый безумный смешок. Без вожака толпа в коридоре неуверенно расступалась, Шерман всматривался в лица, словно расстреливая их на ходу взглядом. Сердце его полнилось страхом… и восторгом — еще! еще!

Маленький отряд, сохраняя боевой порядок, отступал по мраморным коридорам.