Флакон императора - Наталья Александрова

– Во-первых, я ничего еще не решила, – пробормотала Надежда недовольно. – А во‑вторых, я ничем таким и не собираюсь заниматься! Я просто хочу побывать в этом музее! В конце концов, это просто стыдно – жить в таком богатом культурными традициями городе и даже не знать о существовании многих музеев! Вот, например, об этом художнике, Каргопольском, я вообще никогда не слышала до сегодняшнего дня! А я, между прочим, очень люблю стиль модерн… – Для большей убедительности Надежда взглянула на репродукцию картины «Поцелуй».

В это время позвонил сантехник Антон, с которым Надежда находилась не то чтобы в дружеских, но настолько близких отношениях, что они в свое время обменялись номерами мобильных телефонов. Антон очень извинялся, потому что прийти сегодня никак не может – что-то у него лопнуло или прорвалось.

– Значит судьба такая – в музей-квартиру мне идти! – повеселела Надежда.

«Ну-ну!» – внутренний голос прозвучал весьма язвительно.

– Ответить-то нечего! – фыркнула Надежда и стала одеваться.

Малая Подьяческая улица располагалась в историческом центре города. Она начинается у набережной канала Грибоедова (он же Екатерининский канал), здесь же и заканчивалась.

Приехав на место, Надежда подумала, что все события последних дней так или иначе связаны с окрестностями этого канала: центр самопознания «Смоковница» располагался во дворе возле набережной канала, офис фирмы «Вега-плюс» – неподалеку и музей-квартира художника Каргопольского – тоже в двух шагах от канала.

Найдя дом номер три по Малой Подьяческой, Надежда прошла вдоль него и увидела возле подворотни неприметную табличку: «Музей-квартира Михаила Каргопольского. Искусство второго сецессиона».

– Вот оно, то самое… – вполголоса проговорила Надежда.

Она вошла в дверь и оказалась в небольшом полутемном вестибюле. В глубине, под лестницей, Надежда Николаевна заметила окошечко кассы, за которым сидела женщина средних лет, весьма интеллигентного вида. Красные глаза и красный нос говорили о хронической простуде.

– Мне один билет, пожалуйста! – проговорила Надежда, протягивая в окошечко деньги.

– Вам обычный или льготный? – осведомилась кассирша гнусавым простуженным голосом.

– Льготный? – переспросила Надежда. – Я не понимаю…

– Ну да, пенсионный! – отчеканила кассирша. – Что тут непонятного? Вы на пенсии?

– Нет, конечно! – возмущенно ответила Надежда и посмотрела на кассиршу с неприязнью.

– Тогда с вас пятьдесят рублей!

Кассирша выдала ей билет и сдачу.

Надежда отошла от кассы в отвратительном настроении.

«Неужели я так плохо выгляжу? – думала она. – Вроде в парикмахерскую ходила совсем недавно… и брови в порядок привела, и за весом слежу… Нет, просто здесь плохое освещение! И вообще, кассирша это сказала из вредности… наверное, проснулась в плохом настроении и теперь старается другим людям тоже настроение испортить…»

Загнав неприятные мысли в глубину подсознания, Надежда Николаевна направилась к лестнице, перед которой висела стрелка с надписью: «Начало осмотра».

Она поднялась на два марша, толкнула высокую дверь и оказалась на пороге огромной светлой комнаты, точнее, зала.

Часть зала была отгорожена колоннами. В глубине стоял рояль, вдоль стен размещались застекленные шкафы и витрины с экспонатами, а на самих стенах висели многочисленные картины, рисунки и гравюры. Среди них особенно выделялись небольшие полотна, выполненные в серебристо-синих тонах.

– Здесь представлены работы не только самого Михаила Романовича, – раздался рядом с Надеждой негромкий голос, – не только самого Каргопольского, но также его друзей и современников. Многие из этих работ подарены Михаилу Романовичу его учениками и коллегами, некоторые поступили в наш музей по программе обмена экспонатами с другими музеями…

Надежда обернулась и увидела невысокую, худенькую женщину в платье неопределенного цвета. Женщина была молода, но на лице уже появились преждевременные морщинки, бесцветные волосы собраны на затылке в хвостик. Она была бледна, как тень, на лице – ни капли косметики, даже губы не подкрашены. Но самым заметным в ней было выражение какого-то вечного испуга. На бесформенном платье был приколот бейдж: Вера Ведерникова.

– Здравствуйте! – проговорила Надежда приветливо. – Вы – экскурсовод?

– Ну, не совсем экскурсовод. – Молодая женщина испуганно оглянулась, затем выдала вымученную улыбку. – У нас музей маленький, штат скудный, так что я совмещаю работу экскурсовода и хранителя…

Где-то за стеной зазвонил телефон. Ведерникова вздрогнула и еще сильнее побледнела. Бросила в сторону телефона затравленный взгляд, но тут же успокоилась. Точнее, не успокоилась, а взяла себя в руки, вспомнив, очевидно, что она находится на работе.

«Чего она так боится?» – подумала Надежда. Вслух же произнесла:

– Да, музей у вас действительно небольшой, я о нем раньше даже не слышала. Узнала только случайно из Интернета…

– Да, про наш музей мало кто знает, – подхватила Вера. – Интерес к творчеству второго сецессиона и самого Михаила Каргопольского не соответствует истинному масштабу этого культурного явления…

– Да, по-моему, у вас очень интересная коллекция! – поддержала ее Надежда Николаевна. – Особенно мне нравятся вот эти картины, серебристо-синие…

Экскурсовод оживилась, на ее щеках проступил бледный румянец.

– Да, это картины самого Каргопольского, его так называемый серебряный период… Если вы представляете творчество Густава Климта, вы помните, что большинство его зрелых работ выполнено в золотистых тонах…

– Да, конечно! – Надежда обрадовалась, что может блеснуть эрудицией. – Например, картина «Поцелуй»…

– Да, совершенно верно. А Каргопольский предпочитал холодноватые серебристые оттенки. Он считал, что они больше соответствуют естественному колориту нашего города…

– Да, наверное, он прав, – проговорила Надежда и добавила, приглядевшись к одной из картин: – А что это за номер на раме?

На краю рамы действительно была прикреплена маленькая табличка с четырехзначным номером.

– Ах, это… это всего лишь инвентарный номер экспоната. Все экспонаты нашего музея снабжены такими номерами, чтобы упростить учет и хранение. Но это не имеет никакого художественного или исторического значения…

«Может быть, и не имеет, – подумала Надежда, – но этот номер очень похож на тот, который написан на листке из центра самосовершенствования… только там цифры 24–67, а здесь 48–17…»

– Эта картина, – продолжала Вера Ведерникова, показывая на серебристо-синее полотно, возле которого остановилась Надежда, – эта картина называется «На берегу пустынных волн». Как вы, конечно, понимаете, это пушкинские строки из поэмы «Медный всадник». Эту картину Михаил Романович создал в ранний период своего творчества, между девятьсот восьмым и девятьсот девятым годом. На ней изображен Петербург, каким он был при Петре Великом…