Метрополис - Филип Керр

— Ну, не знаю, — сказал я. — Многим немцам легче дышалось бы по ночам, окажись убийца англичанином.

— Почему ты так говоришь? — спросил Вайс.

— Наверное, меня тревожит, что после войны мы как народ стали очень жестокими. И все еще пытаемся смириться с тем, что произошло. С нашей недавней историей.

— Прозвучало так, будто история может закончиться, — сказал Вайс. — Но боюсь, ее урок в том, что на самом деле ничего не заканчивается. Ни сегодня, ни, тем более, завтра.

— Может быть, но нельзя отрицать, что у людей появился вкус к крови и человеческим страданиям. Как у древних римлян. И, думаю, любой немец, который гордится своей страной, предпочел бы, чтобы Виннету был не из Германии, а откуда-нибудь еще.

— Хорошая мысль, — признал Геннат.

— Возможно, наш убийца — турист, приехавший за сексом, — продолжал я. — Берлин полон англичан и американцев, которые получают самый выгодный курс обмена и в наших ночных клубах, и у наших женщин. Нас надули в Версале, а теперь и дома надувают.

— Начинаешь говорить как нацист, — заметил Вайс.

— Никогда не ношу коричневое, — ответил я. — Это определенно не мой цвет.

— В Версале нас обманули не англичане с американцами, — сказал Вайс. — И даже не французы, а наше собственное верховное командование. Оно продало нам дерьмо про удар в спину. Чтобы самому сорваться с крючка.

— Да, сэр.

— Гюнтер, мне бы хотелось, чтобы ты как-нибудь встретился с доктором Хиршфельдом. Он убежден, что убийца — не мужчина, который ненавидит женщин, а мужчина, который любит женщин так сильно, что хочет стать одной из них.

— Тогда у него забавный способ проявлять любовь, сэр, — сказал я. — Мне кажется, любому мужчине, который действительно хочет быть женщиной, достаточно поступить как Фриц Пабст — купить себе красивое платье и хороший парик, назваться Луизой и отправиться в «Эльдорадо». Там полно мужчин, которые хотят быть женщинами. Не говоря уже о женщинах, которые хотят быть мужчинами.

— Это не то же самое, что стать настоящей женщиной, — ответил Вайс. — По словам Хиршфельда.

— Верно, — сказал я. — И я, безусловно, буду изо всех сил цепляться за этот факт, когда в следующий раз заговорю с незнакомкой. Настоящими женщинами рождаются. Даже уродливыми. Остальное — просто засовывание фамильных драгоценностей поглубже в буфет. Но кто знает? Возможно, убийца настолько глуп, что отрезал себе интимные части. И когда мы его арестуем, обнаружим, что у него кое-чего не хватает.

— Никто не может быть настолько тупым, — сказал Геннат. — Ведь истечешь кровью до смерти.

— Мне казалось, вы говорили, что большинство наших клиентов — тупицы.

— Да, большинство. Но то, что ты описываешь, явное безумие.

— Таких психов нет даже в Берлине, — заметил Ганс Гросс.

— Возможно, парень подошел к этому краю ближе остальных, — заявил я. — И если в стремлении стать женщиной он отрежет себе мужское достоинство, точно избавит нас от необходимости отрезать ему голову.

Вайс рассмеялся.

— Я начинаю думать, что стакан шнапса — слишком много для Гюнтера. Не слышал от него столько слов, с тех пор как мы дали ему место в фургоне. И кое-что из этого даже имеет смысл.

Я опустил окно и глубоко вдохнул влажный ночной воздух. Меня опьянил не шнапс, а табачный дым: я понял, что если когда-нибудь стану детективом отдела по расследованию убийств, то мне придется поработать над своей привычкой курить. По сравнению с этими людьми, я был просто дилетантом. И начинал понимать, почему и у Эрнста Генната, и у Ганса Гросса голоса напоминали скрежет напильника. Голос фрау Кюнстлер, как и ее маникюр, больше походил на черный кофе.

— Извините, сэр.

— Нет, я люблю, когда мои детективы говорят, потому что, как ни удивительно, мне нужна пища для размышлений, какой бы странной и экзотической она ни была. В этой машине можешь говорить что угодно. И мне, и Большому Будде. Лишь бы это не задевало фрау Кюнстлер.

— Не беспокойтесь обо мне, — отозвалась та, снимая чехол со своей «Торпеды». — Я из Веддинга и могу сама о себе позаботиться.

— Но если ты все-таки заговоришь, постарайся делать это занимательно. Мы ненавидим скучных людей. И брось этого «сэра», пока находишься в фургоне. Мне нравится, когда здесь все неформально.

Окно автомобиля по-прежнему было опущено, поскольку меня подташнивало, дождь и прохладный воздух приятно ласкали лицо. Мы остановились на светофоре к юго-востоку от Александерплац, на Фридрихштрассе, сразу за «Джеймс Кляйн Ревю», который соседствовал с «Халлер-Ревю». Оба заведения были ярко освещены и выглядели полными жизни. Полными людей. Пьяных или обдолбанных людей с кучами денег. Едва ли кто-нибудь из них задумывался о взрыве на заводе «Вольфмиум» и о погибших рабочих, коих уже насчитывалось пятьдесят человек. По крайней мере снаружи фургона вечер пятницы проходил лучше, чем внутри. Взрывы смеха и какофония джаза доносились из обоих клубов, усиливая ощущение порока и невоздержанности, которое витало в воздухе. Между заведениями стоял «коричневый» из СА с коробкой для пожертвований, словно среди завсегдатаев кто-то способен был позабыть, что нацисты хотят закрыть все ночные клубы Берлина. Швейцар «Джимми Кляйна», высоченный русский по имени Саша с зонтом, не уступавшим размерами куполу Рейхстага, подошел к нашей машине. С угодливой улыбкой, в которой недоставало зубов, он наклонился к моему окну:

— Господа, почему бы вам не присоединиться? Заходите, могу обещать, что вы не будете разочарованы. У нас полностью обнаженные танцовщицы. Семьдесят пять голых девушек — больше, чем в любом другом берлинском клубе, — чья смелость и дерзость бесподобны. «Джеймс Кляйн Ревю» с гордостью представляет вечер без морали в двадцати четырех картинах потрясающего эротизма.

— Всего один вечер? — пробормотал Вайс. — Или целый десяток?

В этот момент Саша узнал меня. Мы были давними знакомыми, еще с моей службы в полиции нравов. Время от времени он становился ценным информатором.

— Ох, простите, герр Гюнтер, — сказал швейцар. — Не сразу понял, что это вы. Решили, значит, бизнесом заняться? — Он говорил о фургоне отдела убийств и его обитателях. Надо признать, что мы действительно напоминали компанию плакальщиков. — Хотите несколько бесплатных билетов? Сегодня вечером конферансье — Пол Морган. Как по мне, у него лучшие сальные шутки во всем Берлине.

Но я почти не слушал. Мой взгляд был прикован к дверям «Халлер-Ревю»: я пытался различить звуки саксофона и гадал, какую часть музыки исполняет Роза Браун. Ясное дело, этим вечером я не собирался заходить в «Халлер», чтобы увидеться с ней. Не сиди рядом Вайс и Геннат, можно было бы сбегать и сказать на кассе, что оставленный билет не нужен и Розе не стоит меня ждать. Как бы то ни было, цвет светофора сменился, и мы поехали на поиски нашего кадавра. Полная машина упырей, которые не проявляли особого интереса ни к живым, ни к картинам эротизма, ни к эпатажу или чему-либо еще. Разговоры смолкли. Неизбежность встречи с убитым пресекает большинство нормальных бесед.