Черная моль - Аркадий Адамов

За окном мягко и беспрерывно уже много часов падали пушистые снежинки. Снег шел густо, крупными хлопьями, и Свекловишникову казалось, что где-то высоко-высоко над землей неожиданно и бесшумно лопнули гигантские снежные облака, не в силах больше сдержать великий напор этих невесомых, но страшных своим множеством снежинок.

«Так и в душе, — скорбно подумал он, прислушиваясь к тихому шороху за окном, — копится что-то невесомое, копится, а потом вдруг и прорвется. Только что это? Может, совесть?» — Он горько усмехнулся.

Была у него совесть, была, когда после гражданской войны он пришел на стройку, где вскоре был выдвинут на хозяйственную работу. Вот тогда была совесть. А потом? Заметил ли он, как затянулась душа болотной, тряской тиной, неприметно, за каждодневными делами и заботами? И когда это началось? Давно. Кажется, после рождения третьего, Вовки, когда его, Свекловишникова, Плышевский познакомил с Нонной, веселой, красивой, с которой легко забывались жалобы раздраженной жены, бесконечные разговоры о детях, очередях и ссорах с соседками, забывались и служебные заботы.

А потом были другие женщины. Он тянулся к ним, он мечтал хоть на время забыться, уйти от трудной, муторной, как ему казалось, жизни, тянулся потому, что уже не мог разглядеть в этой жизни той цели, ради которой дрался когда-то, утерял ее, эту цель, разменял на медные пятаки, соблазнился легким, краденым счастьем, минутной радостью. Тогда-то и потребовались деньги, много денег. Ловко добывать их научил Плышевский…

Да, пятеро детей у него. И все старается убедить себя Свекловишников, что это для них он делает: пусть, мол, растут в довольстве. Ну, а если по чести, то разве для них? И разве скроешь от них все, что удается скрыть от других, посторонних глаз? Вон старший, Виталий, студент, нет-нет, да и спросит вдруг: «А откуда у нас дача, папа, ведь получаешь ты две тысячи, а нас семеро? А раньше, когда строил, так и еще ведь меньше получал?» Да к тому же спросит за обедом, и сразу пять пар ясных, чистых, настороженных глаз обращаются в его сторону. Попробуй, вывернись, скрой.

Жена, та, конечно, давно догадалась, но молчит, не вмешивается, не придет на помощь. Давно у них что-то порвалось, с того, пожалуй, дня, когда вдруг узнала она о Нонне, а потом догадалась и о других. И вот молчит, поджала сухие губы.

«Вообще, папа, часто ты выпиваешь, — рассудительно замечает в другой раз Виталий. — Для этого, знаешь, тоже много денег надо. А у нас их нет, по-моему». Легко ему рассуждать — нет, есть… И Свекловишников в такие минуты вдруг с ужасом ощущает, что в груди у него поднимается волна ненависти к сыну. «Змееныш! Мой кусок ест и еще тут…» Свекловишников с трудом сдерживает себя, бормочет что-то о премиях, сверхурочных, отводит глаза и сердито сопит. И невольно в голову приходит жуткая мысль: ох, когда-нибудь они с него спросят, не госконтроль, не прокурор, а они, дети, самые, кажется, страшные его судьи!

А что делать? Внушить им другие правила жизни, его, теперешние? Пойди внуши, осмелься, попробуй! Нет, страшно, не пускает что-то, не позволяет. Видно, любит он их все-таки, любит и не желает им такой жизни.

«Ох, душно, нечем дышать в этом проклятом кабинете!» — Свекловишников непослушными пальцами расстегнул воротничок и, навалившись животом на подоконник, прижался потным лбом к холодному стеклу.

За спиной на столе зазвонил телефон. Свекловишников вздрогнул, оглянулся, секунду будто соображая что-то, потом тяжело оторвался от окна и шагнул к столу. Прежде чем снять трубку, он плотно уселся в кресло, застегнул воротничок.

— А, Поленька! Ну, здорово, здорово. Соскучилась? Сегодня приеду, — растроганно загудел он в трубку. — Да так часика через два, не раньше. Ну, приготовь, приготовь, в холодильничек поставь.

«Вот это друг, единственный, верный, — с благодарностью подумал он. — Все знает, во всем помогает, и утешит, и не продаст никому. Потом красивая, здоровая. У нее и ночевать останусь, — решил он. — Заодно и насчет магазина ее потолкуем».

В кабинет зашел высокий, худощавый Плышевский, как всегда подтянутый, самоуверенный, под расстегнутым халатом — щеголеватый, черный костюм, красивый светлый галстук. Ослепительно белый воротничок сорочки туго обхватывал его жилистую шею.

— Ты что, никак на свадьбу собрался? — усмехнулся Свекловишников.

— Да нет, прямо отсюда в театр, друзья пригласили на премьеру, — весело блеснул стеклами очков Плышевский. — А потом, естественно, банкет.

— Артисточки все, певички? Меценат, тоже мне.

— Люблю людей искусства, каюсь, — засмеялся Плышевский. — Что поделаешь, народ веселый, беспечный и при всем при том ни гроша в кармане. Приходится поддерживать.

Плышевский небрежно сунул руку в карман и принялся расхаживать по кабинету.

— Слушай, Тихон Семенович, я тут кое-что придумал, — уже другим, озабоченным тоном начал он. — Насчет этого неприятного дела с Климашиным. Давай обсудим. Жена его была у тебя вчера?

— Вчера, — хмуро кивнул головой Свекловишников.

— И прекрасно. Ты еще ничего не знал и потому вел себя вполне естественно. Я вчера советовался с Оскаром Францевичем. И он — светлая голова! — предлагает сделать хитрый и совсем необычный ход. Ты же понимаешь, Тихон Семенович, сейчас начнется шум, и немалый. Это неизбежно. Что ни говори, пропал человек. Так надо не ждать, пока шум начнется. А самим начать, первыми. Понятно?

— Положим, не совсем.

— Эх, и тугодум же ты, дорогуша! Ну, ведь всегда же вор должен громче всех кричать: «Держи вора!»

— Неуместные шутки! — сердито засопел Свекловишников. — Дурак Доброхотов и подлец! Да как он посмел? Положим, ему собственная шкура не дорога, но ведь он и других подводит под монастырь!

— Ты хочешь сказать, под тюрьму? — тонко усмехнулся Плышевский. — Это, дорогуша, тебе только со страху мерещится. Хотя, конечно, он подлец. Грязь и мерзость неслыханная. Но раз случилось, надо использовать.

— Сколько лет работаю, а такого еще не бывало, — обозлился вконец Свекловишников.

— И не будет. Случай беспрецедентный, — спокойно подтвердил Плышевский, продолжая расхаживать по кабинету.