Черная моль - Аркадий Адамов

Успешно выступал Горюнов и на более ответственных соревнованиях. Ему уже уверенно прочили звание мастера, первого мастера по этому виду спорта в ДСО «Пламя»!

Но вот недавно произошло несчастье: на тренировке Горюнов сломал себе руку. Уже месяц, как он лежит в больнице. Стало окончательно ясно: для спорта он пропал. Был чемпион, да весь вышел!

— А ведь какой был результативный, какой перспективный спортсмен! — горевал Платов.

Но теперь надо было спасать то, что можно было еще спасти: борцовскую команду меховой фабрики.

Первым на заседании комитета комсомола выступил Огарков. Квадратное румяное лицо его выражало суровость и непреклонную решимость.

— Главное, товарищи, не унывать, сохранить среди молодых спортсменов — борцов вашей фабрики — веру в свои силы, так сказать, энтузиазм, боевой, наступательный дух. Мы, дорогие товарищи, марксисты. Герои приходят и уходят, а народ, масса, ясно дело, остается. В данном случае перворазрядники уходят и приходят, а команда ваша должна остаться. Тут мы вправе рассчитывать на общественные организации: комсомол и профсоюз. Так что призываю вас, товарищи. На носу, так сказать, городская олимпиада профсоюзов. Ну, на первое место теперь рассчитывать не приходится, ясно дело, но второе можем занять. Как, Василий Федорович? — обратился он к Платову.

— Второе можем, — откликнулся тот. — Хорошо еще, что Горюнов уже больше ни за кого другого не будет выступать.

— Ну, а как Горюнов-то себя чувствует? — с места спросил Женя Осокин.

— Готовясь к сегодняшнему совещанию, — охотно откликнулся Огарков, — я звонил в больницу, говорил с врачом. Все в полном порядке: Горюнов лежит и уже ни за кого выступать не сможет.

— Порядочек!.. — иронически протянул Женя.

— Это надо понимать в смысле прогнозов олимпиады, — покраснел Огарков. — В другом, так сказать, гуманном смысле порядка, ясно дело, нет. Я хочу, товарищи, — продолжал он, — поставить вопрос ребром. До олимпиады два месяца. Надо вашим борцам создать условия.

— Суммы, выделенные на спортработу, уже освоены полностью, — вмешалась Волина. — У фабкома денег нет.

— Это мы наскребем, — заверил Огарков. — А вот надо путевочки.

— Ну, это, я думаю, осилим. На две недели. Под Москву.

— Вот, вот. Но это перед самой олимпиадой. А пока просьба к дирекции. — Огарков повернулся к хмурому Свекловишникову и указал рукой на собравшихся. — Тихон Семенович, от имени общественности, от имени молодежи: надо помочь.

— Как вам еще прикажете помогать? — резко ответил Свекловишников. — И так слесаря взяли себе на шею, не уволишь теперь: скажут, зачем брал? А мне, между прочим, настоящие слесари требуются, а не мифы, да еще со сломанными руками.

Всех невольно покоробили его последние слова.

— Все-таки руку он сломал, а не голову, — сердито бросил Женя Осокин. — Еще поработает.

Но больше никто ничего не сказал: Горюнов был здесь для всех, по существу, чужим человеком.

— А нам его голова и не требовалась, — проворчал в ответ Свекловишников и повернулся к Огаркову. — Ну, так чего же вы теперь хотите от дирекции? Только быстрее выкладывай.

— Освобождения, Тихон Семенович, — мягко сказал Огарков. — Ну, часика на два-три в день, для усиленной тренировки.

— Чтобы побольше рук и ног переломали? Подумаем еще.

— Вот! — воскликнул Огарков. — Ясно дело, уже начинается паника. Товарищи комсомольцы! Мы специально прибыли к вам, я и вот он. — Огарков показал рукой на невозмутимо курившего Платова. — Надо провести работу среди молодежи, среди способных, перспективных, хотя еще и не очень результативных борцов вашей фабрики…

Свекловишников тяжело поднялся со своего места и направился к двери. Проходя мимо Перепелкина, он, не останавливаясь, сухо буркнул:

— После зайдете ко мне.

Перепелкин только оторопело посмотрел ему вслед: от неожиданности он даже не успел ответить.

Заседание комитета кончилось поздно, и Перепелкин досадливо подумал, что разговор со Свекловишниковым теперь отложится, конечно, до завтра. А его разбирало нестерпимое любопытство, смешанное с какой-то непонятной тревогой: зачем он понадобился — выдвижение, разнос за что-нибудь, личная услуга или…

На всякий случай Перепелкин заглянул в приемную дирекции. Секретарши Зои Ивановны уже давно не было. На ее месте сидел ночной дежурный, с увлечением читавший какой-то пухлый роман.

— Сам-то здесь? — спросил Перепелкин, кивнув на дверь кабинета.

— Ага.

Перепелкин нерешительно приоткрыл дверь.

— К вам можно, Тихон Семенович?

— Прошу.

Свекловишников просматривал какие-то бумаги, машинально помешивая ложечкой в стакане с чаем, рядом на тарелке лежали две витые сдобные булочки.

В большом, просторном кабинете царил полумрак, горела только настольная лампа, бросая яркий пучок света на разложенные по столу бумаги.

— Присаживайтесь, Перепелкин, — добавил Свекловишников, снимая очки и устало откидываясь на спинку кресла. — Побеседуем.

По его тону Перепелкин догадался, что разговор будет мирным, а обстановка придавала ему даже некоторую интимность. Вслед за тем последовало милостивое разрешение курить, и Перепелкин окончательно успокоился.

— Ну-с, так как вам работается на нашей фабрике, Перепелкин? — отеческим тоном спросил Свекловишников. — Довольны?

— Еще бы, Тихон Семенович. Под вашим руководством…

— Ну, ну, — поморщившись, перебил его Свекловишников. — Давайте без этого. Не приучайтесь. Окладом, конечно, не очень довольны?

— Как вам сказать, Тихон Семенович… — насторожился Перепелкин.

— Так и сказать. Сам был молод, знаю, как кровь-то в ваши годы играет. И того хочется и сего…

— Конечно, Тихон Семенович, культурные запросы у меня есть, — скромно подтвердил Перепелкин, внимательно рассматривая свои ногти.

— Однако жуликов ловите усердно, — усмехнулся Свекловишников.

— Приходится, — извиняющимся тоном ответил Перепелкин.

— Так, так. Работой вашей я в общем и целом доволен. Вы, кажется, на своем месте.

— Стараюсь, Тихон Семенович.

«Куда он клонит?» — лихорадочно соображал Перепелкин, но ответа не находил.

— Вот, вот. А потому имею намерение вас поощрить. Есть у меня для такой цели фонд, — доверительно продолжал Свекловишников и с ударением добавил: — Личный фонд. Во избежание кривотолков и прочих лишних разговоров распределяю его сам.

Свекловишников выдвинул ящик стола и достал оттуда тетрадь. Когда он ее раскрыл, Перепелкин увидел вложенные между листами сторублевки. Чистый лист под ними оказался разграфленным, вверху были вписаны названия граф: «Ф. и. о… Должность… Сумма… Подпись». Под ними была заполнена только одна строчка.