Один против всех - Евгений Сухов

Глаза монаха сохраняли прежнюю серьезность.

— Не все монахи так говорят, а только те, кто в чужую душу заглянуть способен. Да и ты не так прост, как хочешь выглядеть, — сдержанно заметил старец.

Возможно, Куликов нашел бы что ответить — на языке даже крутилась подходящая фраза, но его удержал благочестивый облик монаха, взиравшего на него смиренным агнцем.

— Ладно, прощай, монах, — слегка насупился Куликов.

— До свидания, сын мой, у жизни все пути короткие, да и те ведут к храму. Вот там и встретимся, — не без лукавства ответил старик.

Куликов ушел, но спиной чувствовал кроткий взгляд монаха. Это какую жизнь нужно прожить, чтобы до самой старости сохранить наивность во взгляде.

Не совладал с собой, обернулся. И тут же углядел легкий кивок чернеца. Странный, однако, старик, даже попрощался с таким видом, как будто они расстаются не навсегда, а лишь на несколько дней.

Куликов зло захлопнул дверцу и, уже не оборачиваясь на монахов у обочины, заторопился в новую жизнь. Дорога проходила через большое богатое село, где каждый дом напоминал мурованный детинец. И немного в стороне, взобравшись на возвышенность, стоял монастырь, обнесенный высоким каменным забором. Он выглядел старым, но не ветхим, и, видно, тот, кто выкладывал его стены, заранее полагал, что творение с легкостью перешагнет многие столетия и без труда отыщет себе место даже среди повального безбожия.

Совершенно неожиданно для себя самого, вероятно, подчиняясь какому-то внутреннему позыву, Куликов крутанул руль и съехал на грунтовую дорогу, что ненавязчиво уводила к храму. Минуту Стась еще колебался, не решаясь выйти, а потом, когда понял, что это не просто какой-то каприз воспаленного сознания, решительно покинул машину.

Ворота были закрыты. Дважды стукнул в кольцо — видно, такое же древнее, как и сам монастырь, — и когда в окошечке появилось озабоченное лицо привратника, сказал:

— Мне бы к отцу Серафиму попасть.

Очевидно, подобная просьба для служителя была не в диковинку, в глазах ни удивления, ни радости — дело-то обыкновенное. Резанула слух скрежетом задвижка, и дверь бесшумно открылась.

— Его келья на второй клети справа, — бесцветно уточнил монах и, как на посту, замер у ворот.

Дорогу Куликов не знал, но, что было неожиданно, у него вдруг возникло ощущение, будто он не однажды топал этой тропой. И если бы его попросили описать келью монаха, то он сумел бы сделать это в мельчайших деталях.

Постучавшись в тяжелую железную дверь, он услышал молодой голос, приглашавший его войти. Перешагнув порог кельи, Куликов не без удивления отметил, что звонкий тенорок принадлежал старику лет восьмидесяти. Что ж, видно, и такое бывает на свете.

На приветствие отец Серафим ответил с достоинством, чуть наклонив голову. И, оказавшись рядом со стариком, Стась Куликов вдруг непривычно оробел под его пронизывающим взглядом. Он молчал, но внутренне ощутил, что диалог их уже начался.

— Что скажешь, сын мой? — просто произнес Серафим, ладонью указав Куликову на место рядом с собой.

На лавку сели почти одновременно: Стась немного торопливо, монах неспешно. Чуть скрипнули сосновые доски, но гнуться не стали — выдюжили.

— Исповедуй меня, отец Серафим, — взмолился Куликов, — грешен я.

— Знаю, — просто ответил старик.

Внутри у Куликова что-то ворохнулось. Не слишком ли много пророков ему встретилось за последние полчаса?

— Откуда?

— Святые сюда не приходят, — улыбка у старика получилась доброй. — Давай я тебя укрою, сын мой, монашеская ряса хоть и не епитрахиль, но святости у нее не отнимешь. — И невольно, как будто ему не впервой исповедаться, Куликов опустился на колени. — Что тебя мучит, сын мой, рассказывай.

— Убийца я, святой отец, — заговорил, словно задышал, Куликов, — кровь на мне.

Серафим не удивился откровению. Лицо его стало печальным.

— Велик твой грех, сын мой. Приходилось мне исповедать душегубцев… тяжкий это крест. Что ж делать, и они христиане, разве откажешь в помощи заблудшим? Как же это произошло, сын мой, в сердцах или по корысти?

Куликов не спешил подниматься с колен, смотрел вниз, чтобы не встретиться взглядом со старцем. И, к своему немалому изумлению, обнаружил, что монах бос.

— По корысти, — произнес Куликов, не в силах оторвать глаз от большого пальца правой ноги. Почерневший ноготь был уродливым, будто спотыкался о каждый придорожный камень.

— Это хорошо, что ты пришел, сын мой, другие таят грех в себе, а потому спасения им не узнать. Рассказывай дальше, облегчи свою душу.

Горький комок подкатил к самому горлу и не желал проглатываться.

— Хорошо, отец, отвечу как на духу, — пообещал Стась Куликов. И слезы, стыдливо выступившие в уголках глаз, неожиданно сорвались с ресниц и медленно поползли по щекам, натыкаясь на жесткую щетину.

Куликова прорвало. Слова полились из него неудержимым потоком. Он вспоминал себя прежнего, когда впервые вытащил из кармана у зазевавшейся бабульки кошелек, рассказал о первом сроке и об унижениях, что пришлось испытать в камере для малолеток. Старик не перебивал, лишь иной раз качал красивой седой головой, давая тем самым понять, что слушает с большим вниманием. Только однажды он крякнул, когда Куликов поведал об Ольге, и вновь его глаза, наполненные невысказанной печалью, продолжали смотреть на него спокойно и глубоко.

— Этот монах был последний, кто встретился в моей жизни, — признался Куликов. — Вроде бы ничего особенного не сказал, а вывернул мою душу наизнанку. Вот поэтому я здесь, отец.

Прошло четыре часа. К монастырю Стась подъехал днем, а сейчас — глубокий вечер. Звезд не видать. Только в самой черноте сквозь белесые облака проглядывал тусклый месяц.

— Да, растревожил ты меня своим покаянием, — честно признался чернец. — И простить трудно, и грехи не отпустить не могу. От самого сердца слова идут, не каждому подобное удается. Видно, крепко тебя приперло. Я-то тебя прощу, сын мой, как могу облегчу твои страдания, только ведь есть и другой суд — божий, а он пострашнее будет.

Минуты две стояла мертвая тишина, ни шороха, ни дуновения ветерка, будто время остановило свой бег, давая шанс подумать — что дальше. Прошли минуты, а показалось — целая вечность. Осторожно, чтобы не напугать старца, Кулик решил нарушить молчание и побеспокоить его необычной просьбой.

— Отец Серафим, позволь мне в монастыре остаться, — сжал ладони игумена Стась Куликов.

— Это как?! — ахнул от неожиданности монах.

— Кем скажешь! Согласен на любую работу!

— Вот как… У меня, братец, монастырь, а не тюрьма, к этому делу призвание нужно, не каждый в его стенах остаться может.

Куликов сильнее сжал ладони старца, затрещавшие, словно куриные косточки.