Черное платье на десерт - Анна Данилова

Я смутно помню, как мы домчались до вокзала; моя мать сопровождала нас с Изольдой вплоть до самой ячейки камеры хранения, где я пристроила деньги Пунш. ИХ ДЕНЬГИ.

И я отдала матери сумку.

– Я улетаю в Москву, оттуда в Триполи. Валя, у тебя есть одна минута на размышление: ты летишь со мной или остаешься здесь, в этом вонючем болоте?

– Ты действительно летишь в Триполи? – занервничала я, потому что слишком уж велико было искушение и так мало времени отводилось мне на раздумья, а ведь я должна была принять решение на всю жизнь. К тому же мне необходимо было сообразить, ТУ ли сумку я извлекла из ячейки. И как мне вообще жить дальше?!

– Да! Вот, смотри, у меня есть два билета! – Она почти кричала, доставая билеты, нервничая и дрожа всем телом.

Мы стояли на центральной площади вокзала, откуда моя мать на такси собралась добираться до аэропорта. Поднявшийся ветер трепал наши волосы и нервы, смешивая понятия и судьбы, взлохмачивая мои представления о жизни, о добре, зле, богатстве, бедности, предательстве, любви…

Сердце мое разрывалось от любви и ненависти к женщине, которая еще пару часов назад являлась моей матерью, а теперь, после того, как из-за денег она была готова прострелить мне голову, могла вызывать лишь животный страх…

– Дай мне один… Если передумаю, то прилечу в Москву утренним рейсом… – прошептала я, с трудом разжав губы.

Она резко кинулась ко мне, обняла, не выпуская из рук сумку с деньгами, в которую еще в камере хранения успела сунуть свою сумочку с документами, после чего, вложив в мою ладонь билет и пробормотав: «В ваших же интересах молчать», – побежала к свободной машине и умчалась в аэропорт…

Мы с Изольдой вернулись к ней домой.

Я хотела, хотела рассказать Изольде про деньги, но так и не решилась. Видимо, кровь матери-преступницы, которая текла во мне, будоража воображение, не могла не сыграть свою генетическую роль, а потому не позволила мне, как истинной дочери Нелли Шнапс, остаться ни с чем: моя мама улетела к черту на рога с фальшивыми деньгами, а я все еще была богата… И будь Изольда погибче, покомпромисснее, все могло бы сложиться иначе…

Она ушла в дальнюю комнату и долго там плакала, не в силах, наверное, понять, как же могло случиться такое, что она просмотрела свою сестру. Кроме того, ей не с кем было поговорить – Варнаве такое не расскажешь, а мне она больше не верила. История с деньгами, которые все это время находились у меня и о которых я молчала с того самого дня, когда убили цыгана, очевидно, потрясла Изольду. В сущности, я предала ее с самого начала.

И все-таки ужинали мы вместе. Пили вино, заливая им свою тоску, и смотрели уже не казавшуюся нам такой смешной, как раньше, комедию с участием Ришара. А потом разговорились…

Я попросила у Изольды томик Гессе с романом про Гарри – степного волка и Гермину – девушку, научившую его танцевать фокстрот и расправляться с утиной ножкой, романом, аромат которого некогда вскружил голову моей матери. Билет до Триполи жег мне ладонь, и мне вдруг показалось, что я услышала ее голос, мамин голос, который продолжал вливать в мои уши сладкий яд откровения:

«Валентина, не пропускай ни одного ароматного цветка, обязательно склонись к нему и понюхай…»

Я захлопнула книгу и посмотрела на часы: у меня еще оставалось немного времени…

* * *

Екатерина Смоленская вышла из клиники, где навещала Карину Мисропян, и с наслаждением закурила. Дела у ее подопечной шли на поправку, физически она довольно быстро восстанавливалась, и теперь Карину куда больше заботили финансовые проблемы, которыми занимался ее адвокат в Туапсе, и, разумеется, желание вернуть себе сына. Переговоры с сестрами Мисропяна уже начались, и теперь оставалось только ждать…

Сентябрьское солнце, медленно закатываясь за серый туманный горизонт, погрузило Москву в розовый и теплый сироп сумерек; шелестела листва деревьев, из окна жилого дома доносились молодые веселые голоса, которые, наслаиваясь на старую джазовую мелодию, выводимую на саксофоне уличным музыкантом – скромно одетым рыжеволосым парнем в синей живописной шляпе, – придавали всему вечеру особое, приподнятое настроение. Хотелось любви, ласки, нежности…

Екатерина села в машину и медленно покатила по Цветному бульвару, вдыхая сладковатый запах влажной после дождя травы, листьев и сигареты.

Звук сотового телефона вернул ее в реальность – это был Миша Левин. Их роман длился уже целую неделю, и Смоленская, услышав его голос, затрепетала, почувствовала, как щеки ее запылали, а руки так и вовсе чуть не соскользнули с руля.

– Это ты? Ты же сказал, что позвонишь только завтра… – Она от волнения не знала, что и говорить. – Миша… Что случилось?

– Катя, помнишь, ты сказала мне, что Валентина, племянница твоей Изольды, вчера вылетела вслед за своей матерью в Триполи… Что твоя подруга переживала, звонила, просила тебя остановить ее, но ты не успела, самолет уже вылетел…

– Конечно, помню, Миша… О чем ты? – Слушая его голос, она сейчас меньше всего думала о Валентине. – Изольду жалко, конечно, но у Валентины своя жизнь… Не думаю, что мы должны вмешиваться…

– Ты только не переживай, ведь это же не имеет к тебе прямого отношения… Просто самолет, который совершал рейс из Москвы в Триполи, взорвался вчера в воздухе над местечком… сейчас я тебе прочитаю… у меня тут газета… Вот: «над местечком Сус в Тунисе и упал в Средиземное море»… Такие дела… Катя, ты слышишь меня? Катя? Где ты, я сейчас приеду к тебе…