Фартовые - Эльмира Нетесова

— Ешь, Тоська, тварь патлатая. Ты голодная, как собака. А и я не счастливей тебя. Пей, покуда живы! — налил шнырь бабе еще полстакана.

— А любовь когда? Иль погодишь малость? — пропихивала Оглобля остаток колбасы.

— Имеем время, — успокоил Дрозд.

Наевшись, Тоська подобрела, даже улыбаться начала лениво, захмелев.

Дрозд смотрел на эту улыбку завороженно. Когда-то Тоська была неотразимой. Ее продажная улыбка снилась фартовым на холодных нарах и шконках Колымы. В ее честь слагались трогательные песни в бараках. Их подхватывал прокравшийся колымский ветер и, подвывая зэкам на все голоса, разносил песни по зонам. Но ни одна из них не ворвалась сюда, не прозвучала.

А все потому, что многие любили ее одну. Она любила всех сразу. Подруга удач и застолья, Тоська никого не оплакивала, никого не пожалела; ни один из- поклонников не застрял в ее душе и памяти. А сердце проститутке иметь не полагалось. Ни к чему оно ей было.

Оглобля вскоре совсем разомлела, видно, и впрямь, давно не пила. Дрозда, как, впрочем, и других, Тоська никогда не стеснялась. Она расстегнула кофту, сдавившую грудь, и запела гнусаво:

Не люби вора, вор попадется,

а передачку носить не понравится.

А я любила вора и любить буду,

Я носила передачу и носить буду.

Потом, обхватив шныря рукой за шею, повалила привычно на обшарпанный, замызганный диван. Дрозд млел от счастья. Купленного, короткого, как миг.

— Тоська, лярва, змея ползучая, ведь умеешь радовать, но почему без сердца? — вопил шнырь.

Оглобля вскоре оставила Дрозда в покое. Отпила портвейн из горла, сказала шнырю, уже посуровев:

— Гони башли и хиляй. Да кентам скажи, что мусора по ним, видать, шибко соскучились.

— Глаза б мои их век не видели, — сплюнул Дрозд.

— Пахану передай: коль без подогрева держать меня будет, долго не выдержу, — сказала Тоська.

— Это как понять?

— То не для твоей тыквы. Он поймет.

А в это время к Дяде пришли двое законников, хозяева самых больших и отчаянных «малин».

Пахан подсел к столу:

— Навар поделили честно?

— Как мама родная, — рассмеялся фартовый, которого все «малины» знали по кличке Рябой. Второй, с кличкой Кабан, лишь молча кивнул громадной черной головой.

— Лягавые нас по городу шарят. А потому не надо давать им- опомниться, завтра ночью берем универмаг. Центральный. Там на втором этаже ювелирный отдел есть.

— Его же после сегодняшней ночи на особую охрану возьмут. Засыплемся. Зачем рисковать? Надо дать лягавым успокоиться. А уж потом точку брать, — не согласился Кабан.

— Пустое лепишь. Пару дел провернуть успеем, — настаивал Дядя.

— Универмаг на самом пупке. Как к нему подвалить? Каждый угол виден, — перечил неуверенно Рябой.

— Вякаешь, как шнырь. Кто ж для нас входные отопрет? С крыши его брать надо. А на нее с соседнего жилого дома выйдем. Там уже по водосточной трубе и — в окно, — говорил Дядя.

— По трубе застукают. А вот если на чердак попасть — прямой понт. Там в подсобку залезть можно. Она проветривается через люк, который на чердак выходит, — предложил Кабан.

— Лафа! Пусть будет по-твоему, — согласился Дядя и спросил:

— А этот люк живой, не законопатили его хмыри?

— Завтра проверим. У меня там кент. Сантехником приклеился.

— Фартовый? — насторожился Дядя.

— Карманник. Надежный.

— Кого в дело с собой возьмешь? — полюбопытствовал Рябой.

— Вас двоих мне хватит. В случае, если на крыше нас накроют, чтоб было кому «рыжуху» кинуть, найдете пару кентов пошустрее.

— Типун тебе на язык, — сплюнул Кабан и отвернулся от пахана.

— Я с собой двоих мокрушников возьму. Чтоб низ держать, — пообещал Рябой.

— Значит, завтра, в семь — у меня. Кстати, кентов от Шанхая подальше держите, там мусора шмонают. Клевых баб наших. Шнырь о том ботал. Оглоблю трясли. К пей никто не наведывается, а и то не минули. Остальных — тем более.

— Моим не до баб. Перекирялись вдрызг. Навар обмывали. Общак сразу пополнился. На радостях обо всем запамятовали, — рассмеялся Рябой.

— А мои на Шанхае не засветятся. Они там не пасутся, — скривился Кабан.

Рябой поторопился уйти. Как объяснил, чтобы мокрушники, которые завтра понадобятся в деле, не успели набраться до свинячьего визга.

У фартовых города был свой закон — на любое дело ходить только трезвым, как стеклышко.

А потому Рябой сразу направился к своим на хазу. «Малина» жила в старом доме, в районе железнодорожного вокзала.

В прокопченных домах и бараках кишел здесь всякий люд.

От фарцовщиков, домушников, майданщиков и проституток, до последней бандерши — все ютились здесь, вперемешку с бледными худыми детьми стрелочников, проводников и машинистов.

Уж чего только не навидались эти дети за свои короткие жизни! Их невозможно было ничем удивить и развратить сильнее того, что впитали они с самим воздухом улиц, домов, подворотен.

Они знали, как и откуда берется жизнь, сколько стоит короткая вспышка страсти.

Здесь даже старухи проскакивали в подворотни бегом, без оглядок по сторонам, да и то среди белого дня. Любопытство иль промедление могли обойтись дорого.

Здесь были свои притоны, куда ныряли фартовые и горожане. Такса была одинакова для всех.

Помалкивали местные жители, и даже старухи не рисковали поднимать шум, зная, как могут поступить с ними те, на кого они осмелятся открыть рот. Помнили об одном такое случае.

Раскричалась баба на соседку-бандершу, державшую притон. Пригрозила ей милицией. А вечером пошла за хлебом в магазин, ее и схватили в подворотне трое молодцов. Изнасиловали по очереди, юбку на макушке завязали и так на улицу вытолкали…

Рябой знал этот район, как свои пять пальцев. Знал, где кто живет, чем дышит. Здесь «малина» вжилась крепко. Фартовых поймать в этом районе было практически невозможно. Они, как рыба в мутной воде, ускользали из рук милиции.

Рябой шел, не торопясь, прислушиваясь к голосам за окнами.

Вот тут муж с женой ругаются. Мужик опять ползарплаты пропил.

А здесь девчонка песни поет.

А это — привычное, пьянка в разгаре. Кто-то на гармошке скрипит, пяток разомлевших — горланят. Вон кому-то по морде дали. А какими эпитетами обмениваются! Даже кошка, хвост поджав, со стыда убежала.

Там кого-то в углу тискают. Баба вырывается. Но мужик силен. Уже и кофту ей расстегнул, другой рукой под юбку лезет. В темень теснит. Стеснительный.