Фартовые - Эльмира Нетесова

— Повязали бандюг. Всех словили. Один уже дохлый был. Его Берендей убил. Старшего их него. А другие двое — связанные валяются за палаткой. Мы их завтра милиции сдадим. За ними утром вездеход приедет. А ночью мы их покараулим, чтобы не расползлись…

Федька лежал, уставив глаза в потолок. Молчал. Ничем не выдавал нестерпимой боли.

Берендей неуклюже топтался рядом. Он чувствовал себя беспомощным перед случившимся. Смотрел на финку, на пальцы Подифора. Еще немножко и…

Слышал фартовый, если из-под финача хлынет кровь — не жить фартовому, если нет — есть надежда.

Подифор не спешил. Лезвие почти вытащил, остался лишь обоюдоострый конец финача. Его жало. И промысловик, знавший многие тонкости, будто замер.

Федька почти не дышал.

— Потерпи малость, Федунька. Уже скоро, — обещал мужик и тихо, на шепоте вытащил финач из тела.

— Не выкидывай, — заткнул рану бинтовым тампоном. Из- под него хлынула кровь, но охотник быстро остановил ее.

— Теперь не шевелись. Я тебе принесу настой от боли. Уснешь быстренько. А гам, глядишь, рана затянется за тройку деньков. А ты, Берендей, укрой Федьку. Тепло и покой, вот что нынче ему нужно, — говорил Подифор.

Вскоре он принес настой. Напоив им Харю, обтер лицо поселенца. И вызвал Берендея наружу кивком головы.

— Плохи дела, фартовый! Хорошего человека теряешь. Он за тебя, поганца, жизнь положил. На что ты снюхался с ними? Они ж тебя уложили бы за милую душу. Их из Черной милиция выкурила. Выследили их ночью. Троих милиционеров ранили. Даром им не сойдет. Федьку жаль. Больной был. А сумел тебя прикрыть собою. Эх, мать твою… Ну почему страдают лучшие? Ладно б чуть левее финач прошел…

— Ты думаешь, что не оклемается? — не верилось Берендею.

— Мало надежды, — вздохнул бригадир.

— Дай последнюю разборку сделать, — попросил его Берендей.

— С кем? С бандюгами?

— С ними.

— Отпустишь их.

— Еще чего!

— Тогда иди. Но не убивай. Их судить будут. Пусть перед всеми за все ответят.

— Не трону. Слово даю! — пообещал Берендей.

Белое Эхо и Лунатик лежали рядом с мертвым Паном, связанные по рукам и ногам.

— Ну, фрайера, надергались? Паскуды вонючие. На кой хрен лезли сюда? Чего тут оставили? Мало намокрили по свету? Зачем ко мне наладились? Иль я звал вас, пидоров? На что моего кента ожмурили?

— Не хрен ему в дела фартовые соваться было. Отдал бы ксивы — никто б не тронул.

— Ты, вошь ползучая, пес мокрый, со мной о том ботал бы. Иль терпежу не стало дождаться тихо? Мои ксивы! Они тебе на что? Я пахан! А ты что есть?!

— Мне хрен с тобой! Ксивы-сам знаешь зачем. Мусора на хвост сели. Смываться надо было. Не могли ждать. А твой кент залупился. Сам и наглотался, — огрызался Лунатик.

— Ты нашего пахана угробил. Чего за фрайера пасть раскрываешь? Иль Пан не в счет? — скрипел зубами Белое Эхо.,

— Все в счет. Но какая лярва замокрила в порту бабу Дяди? Кроме вас, блядей, некому было, — спросил Берендей.

— Нашел о ком вспомнить. Она что, твоя подружка? Так этих в любом кабаке… Не Пан гробанул. В очко проиграл Лунатику девятого, кто по трапу сойдет. Она и оказалась невезучей. Откуда знали, что блатная? — зло хохотнул Белое Эхо. И добавил — Моя лучше была. И то не жива. Почему другие должны дышать?

— Захлебнись, курва! Дядя — медвежатник. Вор в законе! Настоящий, честный вор! Тебе ль о нем богать?

— А чем мы хуже? Если б не твой кент, не знали мы о нем, далеко бы теперь были. Он, падла, высветил, — охнул Лунатик.

— Пан вас высветил. На виду у всех меня звал в распадок! — взревел Берендей.

— Не темни! Пан показывал, что мы линяем. Чтоб ты усек, кто твои ксивы и подсос увел, — уточнил Белое Эхо.

— А я позволял? — вскипел Берендей.

— Кому твое слово нужно. Фрайер ты, а не фартовый! За тощий стольник твой кент обосрался, шухеру наделал. Вот и закрыли ему хлебало, — смеялся Белое Эхо.

— Ты что ж, козел, решил меня, пахана, обчистить?

— Невелик навар. С ним до Южного только и нырнуть, — осклабился Лунатик, плечом отталкиваясь от мертвого Пана.

— Чего дрыгаешься? Куда прешь? Умеешь мокрить, умей и дышать с ним в одну ноздрю, — Берендей подтолкнул голову мертвого пахана к Лунатику.

— Сука, не фартовый ты, Белое Эхо отдал мужикам! Какой ты вор! — завопил Лунатик, когда лицо мертвого пахана коснулось его щеки и навалилось на голову беглеца.

— Не дрыгайся! Далеко не слиняешь. И тебя, падлу, не минует, — злорадствовал Берендей.

— Остановись, если ты не вконец ссучился. Помоги нам. Навар будет. Дай слинять. Всего-то и делов разрезать веревки. Сам с нами смоешься, — тихо попросил Белое Эхо.

— Фалуешь на фарт, а сам меня на перо хотел? Иль у меня

параша вместо калгана? Кто ж в дело фрайеров берет? Да еще в бега с такой дешевкой? Хрен тебе. И навара не хочу. Кой навар, если меня обчистили?

— Притыренное имеем. Вот тебе слово, — подал голос Лунатик.

— Катись знаешь куда! Я с чужого общака не щипаю. Же- валки берегу. За долю дорого берете.

— А что тебе терять? Кентов новых найдешь, чего тут сохнешь? — уговаривал Лунатик.

— Западло мне с фрайеров навар брать, — усмехнулся Берендей.

— Хрен с тобой! Одно знай, выйдем на волю — свидемся. Из-под земли достанем, — пообещал Белое Эхо.

— Ты мне грозишь? — подошел к нему Берендей, схватил за горло.

Белое Эхо увидел на руке Берендея страшную татуировку, о которой слышал в Александровской тюрьме от старых зэков. Запомнил, что фартовых с таким знаком лучше не задевать, не перечить им. Эту особую татуировку ставят паханам, которым без слов повинуется любая «малина». Черный крест, обвитый змеей в пять колец, голова змеи отвернулась от креста и выставила вперед ядовитый зуб.

Такие татуировки ставили тем, кто прошел все северные зоны, держал в руках начальство и зэков. Кто паханил в больших «малинах» и не боялся ничего. Такие фартовые видали всякое. Их ничем нельзя было удивить, а тем более испугать, взять на «пушку».

Белое Эхо сжался в комок.

— Считай, пидор, что последний миг дышишь, — сдавил Берендей горло беглеца.

— Берендей, мы договаривались, что ты их не тронешь, — вырос за спиной Подифор, на всякий случай слушавший за палаткой каждое слово фартовой разборки. — Что ж ты с ними лясы точишь, когда у тебя в доме Федька помирает? Иди к нему, поимей сердце, с ними же будет кому потолковать.

Берендей сделал всего шаг, как странный полустой, полу крик, бросил его в дрожь. Фартовый оглянулся на Белое Эхо. Тот, застыв в испуге, смотрел на небо остекленевшими от страха глазами. Посиневшие губы были плотно сжаты.