Русские идут - Сергей Соболев

Время приближалось к полуночи, но движение по «одесской» трассе все еще было довольно интенсивным.

Темно-серый неновый «Aуди-100» свернул с шоссе Санкт-Петербург-Киев-Одесса на боковую дорогу. В свете фар промелькнул установленный на обочине щит с надписью – «Вiта-Почтова». Легковушка миновала лукойловскую автозаправку, оформленную в красно-белой цветовой гамме. Поселок, несмотря на близость к Киеву, – чуть более пятнадцати километров до юго-восточной окраины столицы – в этот полуночный час казался вымершим. На центральной улочке тускло горят редкие уличные фонари. В окнах некоторых домов, мимо которых просквозила «ауди», теплится электрический свет, но они тоже почему-то кажутся брошенными. Водитель, знающий данную местность как свои пять пальцев, безошибочно свернул в нужный ему переулок. Это была уже северная-восточная окраина, слегка всхолмленная, с примыкающими к ней остатками некогда густого лесного массива, – лес этот издревле почему-то называли «царским», но теперь, из-за строительства новых коттеджей, от вековой дубравы почти ничего не осталось.

Водитель остановился в самом конце переулка, у крайней справа хаты. Заглушил движок, поставил авто на ручник, выбрался из салона наружу. Мужчине, одетому в утепленное кожанное полупальто и «пыжиковую» шапку, немногим за сорок. Не лишним будет заметить, что часть своей жизни – в раннем детстве – он провел именно здесь, в этом селе. Родительская хата, правда, находилась в другом конце, неподалеку от неплохо сохранившегося до сей поры «сталинского» бункера, куда они частенько с пацанами ныряли втайне от взрослых (трехамбразурный ДОТ типа «М2» Киевского укрепрайона, построенный перед самой войной). Батьков своих Александр (Олександр, по-местному) Захарченко – именно так зовут этого мужчину – давно уже перевез в трехкомнатную квартиру в киевском районе Дарница. Впрочем, это уже совсем другая история, не имеющая отоношения к тем события, что нынче происходят вокруг самого Захарченко.

Из-за невысокого, сделанного из штакетника забора, послышался сердитый собачий лай. Вскоре осветилось одно из окон хаты; затем, спустя несколько секунд, вспыхнул свет на веранде и послышался звук отпираемой двери.

– Цэ хто там бродыть в ночи? – судя по надтреснутому голосу, хозяину было уже немало годков. – А ну цыть, Сирко!

Собака тут же заткнулась и полезла, гремя цепью, обратно в конуру.

– Дядьку Степан, це я… Захарченко!

– А-а, так цэ вы, Хведоровычу? Зараз надину кожушок та выйду!

Захарченко чуть отошел от тына, щелкнул зажигалкой, прикуривая сигарету. Пальцы мелко дрожат, как у алкаша – сказывается перенапряжение, испытываемое им все последние часы. Во рту стоит неприятный кислотно-металлический привкус, который не удается перешибить даже ментоловыми лепешками. Устал так, что суставы крутит и даже болят волосы на голове…

Он затянулся в кулак, затем неспокойно огляделся. Со стороны поселка доносится довольно оживленный собачий перебрех. На который старый – как и его хозяин, которому под семьдесят – пес по кличке Сирко особо даже не реагирует: забился себе в конуру, как ему было приказано и сидит там, свою собачью думу думает.

По другую сторону улочки, напротив, темнеет «новострой». Этот двухэтажный дом из красного кирпича с забранными в решетки окнами, – предосторожность на время строительства – в котором еще не закончена внутренняя отделка и в котором пока никто не живет, официально еще не оформлен и ни в какие реестры не внесен. Сам участок записан на Оксану, жену Захарченко. Александр Федорович примерно месяц назад предусмотрительно отправил супругу в Великобританию, город Саутгемптон, где их двадцатилетний сын постигает науку в местном юридическом колледже. За домом присматривают дед Степан и его старуха; за эту услугу Захарченко ежемесячно выплачивает им солидную прибавку к пенсии…