Инструктор спецназа ГРУ - Андрей Воронин

— Видно, есть причина.

— Не иначе. Да и кто, если вдуматься, нас любит?

— Ты еще всплакни, а я тебя пожалею. А кто, к примеру, золотарей любит? Ну ладно, сейчас их и в природе-то почти не осталось, но раньше ведь без них обойтись просто невозможно было. И что, любил их кто-нибудь? На шею вешался? Стороной обходили, потому что — запах. А они, между прочим, тем же, чем и ты, занимались — дерьмо выгребали. А при такой работе попробуй не испачкаться… Вот и вас сторонятся, потому что — запах.

— Н-да, — сказал Сорокин, — стройная теория. Я ассенизатор и водовоз, революцией мобилизованный и призванный… Маяковского любишь?

— С чего это ты взял?

— Цитируешь часто.

— В школе так вдолбили, что уже до смерти, наверное, не выветрится… А вот скажи, знаток истории ассенизаторского дела: случалось такое, чтобы золотарь сам в дерьмо превратился?

— Это, наверное, от человека зависит. И потом, сам понимаешь, прогресс. Все-таки с тех пор много лет прошло, и каких. Такой алхимией занимались, что золото девяносто шестой пробы можно было в дерьмо превратить.

— Странно от тебя такие слова слышать. При твоей-то специальной специальности.

— А ты думал, я по ночам листовки расклеиваю: за Родину, за Сталина? Любое государство нуждается в профессиональных военных, и военные эти вовсе не обязательно должны быть дураками. И вообще, давай-ка оставим эту тему. Что армия, что милиция, что любая спецслужба — это все инструменты вроде топора или, скажем, скальпеля. Можно опухоль удалить, а можно и горло перерезать.

— Твоя правда. Приехали, что ли? Сорокин не стал въезжать во двор, чтобы не привлекать лишнего внимания. Полковники оставили машину у обочины и вышли в парное тепло летней ночи. На противоположной стороне шоссе стояла белая «шестерка». У Мещерякова мелькнуло смутное подозрение, но он решил проверить его после визита к Савельевне.

Поднявшись на третий этаж, они позвонили в дверь. Вскоре послышались шаркающие шаги, и знакомый Андрею по недавнему телефонному разговору голос спросил:

— Кто?

— Савельевна, это я, Мещеряков. Дверь немного приоткрылась, и полковники услышали, как тихо звякнула, натягиваясь, дверная цепочка. В щели появился старушечий глаз, прикрытый толстой линзой очков.

— Документ покажи.

Мещеряков растерялся. Паспорт он с собой обычно не таскал, а показывать служебное удостоверение первой встречной бабуле, мягко говоря, не хотелось.

— Савельевна, да вы что? Мы же с вами час назад разговаривали. Я могу пересказать…

— Пересказать… — передразнила старуха. — Ишь, какой ушлый. Нынче все грамотные. Может, ты разговор подслушал? Дашь мне по лбу, тут я, дура старая, и окочурюсь. Нет, милок, или показывай документ, или иди, откель пришел.

— Я могу показать, — пришел на выручку Сорокин.

— А это еще кто такой? — сурово спросила Савельевна, не глядя на Сорокина.

— А это еще один полковник, — сказал Мещеряков. Савельевна окинула полковника Сорокина внимательным взглядом.

— Этот точно милицейский, — решительно заключила она. — Ступайте-ка вы, ребятки, восвояси.

— Да за что ж вы так милицию не любите? — с трудом сдерживая улыбку, спросил Сорокин.

— А за что мне вас, соколики, любить? То штраф, то взашей, то на лапу ему дай…

— Приторговываете, значит?

— А не твое это дело, милок. Будь здоров, не кашляй.

Старуха начала закрывать дверь.

— Подождите, Савельевна, — сказал Мещеряков. — Вот вам документ, читайте. И он просунул в щель свое служебное удостоверение…

— Главное разведывательное… Ишь ты! Это что же — как Штирлиц?

— Вроде того, — не сдержавшись, рассмеялся Мещеряков.

— А энтого зачем приволок? — сурово спросила старуха, указывая удостоверением на Сорокина.

— Мы с ним вместе расследуем это дело, — сказал Андрей. — Он из уголовного розыска и хорошо знает Иллариона.

— Это Забродова твоего, что ли? Которого нынче забрали?

— Его самого.

— Друг детства, — вставил Сорокин.

— Не похож чего-то, — сказала Савельевна, еще раз критически осмотрев полковника. — Тот помоложе будет. Ладно, заходите.

Выпив по три стакана чаю с вареньем и трижды выслушав во всех подробностях историю пленения Забродова, Мещеряков и Сорокин наконец вышли на улицу.

— Плохо, что пришлось удостоверение показать, — вздохнул Мещеряков. Растреплет по всей Москве.

— Брось, Джеймс Бонд, не растреплет. Бабка вроде не глупая. А начнет болтать, так кто ей поверит? А с этой тетрадочкой, — Сорокин похлопал ладонью по дневнику Быкова, — мы кой-кому хвост при жмем по всем правилам науки. И как это твой Забродов исхитрился ее в ящик затолкать? Я вот все думаю про это и никак ума не приложу. Ну вот скажи — как?

— От Забродова и не такого можно ожидать, — сказал Мещеряков и сразу помрачнел, вспомнив, что Илларион, скорее всего, действительно погиб.

В молчании они подошли к машине.

— Подожди, — сказал Андрей. — Надо ту машину проверить.

И он указал на припаркованную через дорогу «шестерку».

— Зачем это?

— Сдается мне, что это Забродова машина.

— Так у него же «лендровер».

— Я ему дал на время машину жены. От милиции прятаться.

— Гм… Я бы не рискнул.

— И я бы не рискнул, но ты Забродова не знаешь. Это такой мозгополоскатель… «Был», — хотел добавить он, но промолчал. Они перешли шоссе поверху, поскольку движение уже стало не таким интенсивным, как днем, и приблизились к белым «жигулям».

— Так и есть, — сказал Мещеряков, — моя машина.

Он бесцельно подергал запертую дверцу.

— Ну и что? — спросил Сорокин. — Это лишний раз доказывает, что он здесь был. Так это мы и без того знаем.

— Надо съездить за ключами и отогнать машину в гараж, пока на запчасти не разобрали, — вздохнул Мещеряков. — Когда же спать-то?

И он снова подергал ручку двери со стороны водителя. Рядом с ними вдруг затормозил старый, похожий на жука «фольксваген». В открытое окошко высунулась чья-то голова и грозно спросила:

— Эй, полковники, вы зачем чужую машину лапаете?!

Майор Жангалиев мягко, по-кошачьи выпрыгнул из машины на раскисшую глинистую почву, поросшую редкой щетинистой травой. Под ногами чавкнуло. «Не лето а сплошное дерьмо», — подумал он, привычно разглаживая густые усы согнутым указательным пальцем. Козлов и Свирцев, цепляясь автоматами, неторопливо вылезли наружу и присоединились к нему.