Редкая птица - Петр Катериничев

Было бы побольше света, его полированная лысина, обрамленная жидкими седыми кудряшками, сияла бы и испускала зайчиков. Дедок-одуванчик.

Только меня уже не тяготят комплексы пионерского детства. Судя по посеревшему лицу старичка, он это понял.

– Как же так, Старик… В таких почтенных годах и такие грехи…

Внезапно лицо его разгладилось.

– Ты пистолетик-то опусти, мил человек, а то грех не на мне, на твоей душе останется…

Смотрит он мне за спину. Делаю два шага вперед, держа дедунчика на мушке: этот старый пердун способен на шалости. Не думаю, что он устроит сеанс кунг-фу, – да только раз пошла такая пьянка…

Встаю спиной к стене, дед с одного боку, я с другого… В проеме двери – Милая Марта. Баба действительно отвратная, тут Ленка не соврала. Заплывшее лицо, жирные складки шеи…

Они меня поймали.

Левой рукой Марта держит за волосы девчонку лет четырнадцати, в правой – раскрытая бритва. У шеи девочки.

– Подбери платье! – приказывает Марта. Девушка поднимает подол до груди.

Трусиков на ней нет.

– Ты только посмотри, какая красивая… Ты-ы, грубый мужик!.. Не жалко?..

Эта малышка сейчас превратится в кусок окровавленного мяса! Такое совершенство!..

– Брось пистолет, Дрон… Не искушай Милую Марту…

– Ну! – Зрачки Марты расширились, рука дрожит. Она касается лезвием щеки девушки, на ней мгновенно проступает ярко-алая полоска.

«Я знаю, ты бы не сдался… И они бы меня убили…»

– Ну!

Разжимаю руку, револьвер гулко падает на пол.

– А теперь двинь его ко мне, ногой.

Поддаю носком, револьвер плавно скользит по полу. Дедок прытко наклоняется, рассматривает, положив на ладонь. Другая рука уверенно сжимает рукоятку. Ствол направлен на меня.

– Марта, ты лезвие-то убери… А то не ровен час… Кровищи будет…

Баба медленно опускает руку с бритвой, проводя тупой стороной по животу девочки, до лобка. Та стоит не шелохнувшись.

– А ну одерни юбку! Понравилось перед мужиками красоваться!

– Иди, Марта, ступай. Доктор один заскучал поди…

– К девочкам? – Глаза бабы подернулись поволокой.

– К девушкам-красавицам, – пропел старикан, кривляясь. – Они теперь ваши…

Все… Дарю…

– Ах ты, моя крошечка! – Одной рукой баба по-прежнему держит девчонку за волосы, другой – оглаживает. – Пойдем, тебе будет хорошо, оч-чень хорошо…

Они вышли из комнаты.

– Спасибо, не подстрелил старичка… Я уж думал, мне крышка. Марта в самый раж вошла, помедли секундочку – не остановить… Уж ты бы с чистой совестью мне черепушку-то и прострелил… Ведь не промахнулся бы, а? То-то. Вот и я не промахнусь. Года мои, ты верно подметил, преклонные… Но рука, милок… Рука не забывает…

Как же мне добраться до него? Делаю шажок, крошечный.

– Стой, где стоишь. Времечко у нас еще есть. Чуток правда, но есть. Пока сюда ОМОН доберется. Пока Доктор с Мартою девочками натешатся… Доктору, ему бы мужичка, ну да чего не осталось, того уж нет… Ничего, обойдется… Когда малышки его вылизывают, Доктор страсть как любит… А уж Марта… Пусть позабавятся… Напоследок. Маленькие радости редки, а жизнь скрашивают, поверь мне, старичку…

Делаю еще шажок.

– А у меня, старичка, какая радость? Только и осталось, что с человечком поговорить, язык почесать, старое вспомнить… А поговорить-то и не с кем. Эти двое – сумасшедшие, им и так весело… Тесак покойный – туповат, самоуверен…

Князь – тот вообще за шута приписного меня держал, да и не доверял шибко…

– Князь, это Володя? – Еще крохотный шажок.

– Вот-вот, он Князь и есть.

– Выходит, правильно не доверял…

– Выходит – не выходит… Не веришь человечку – пусти в расход, и вся недолга. Проверить… Перепроверить… Выяснить. Шлепнешь одного, другой сыщется, а на душе-то спокойнее…

Еще шаг.

– И чего тебя уму-разуму наставляю?.. ан в том – стариковское наше удовольствие. Тебе уж не пригодится, а мне приятно.

Шаг.

* * *

– Вот так, мил человек, и бывает… Ты к людям с добром, с ласкою, они к тебе – с ножичком… Помнишь поговорочку? «Берегись козла спереди, коня сзади, а лихого человека – со всех сторон». А кто нынче не лихой, скажи? Раньше людишки другие были… Кто подобрее, кто поглупее… А кто – и посовестливее… Да загинули все, кротко загинули… Вот лихие-то и остались, и не переведутся…

Шаг. Не шаг – шажок, едва заметно, тихонечко.

– Не здешний ты человечек, ой не здешний… Ни к тому времени рожден, вот и крышка тебе приходит. А как же иначе-то? Вроде и разумник, и смел, и сметлив, а нездешний… Совестный больно, людишек любишь, а они – сор… Бог – тот всех любит, так ему по должности положено…

– А не боишься Бога-то?

Шаг.

– Как забоишься, коль никто его не видел? Да и любвеобилен он, глядишь, скостит грешки-то. – Старичок засмеялся скрипуче. – Человечков надо бояться, от них вся беда. Иначе себя не убережешь. Вот гляжу на тебя – топ-чисся, аки конь перестоялый, а ничего ты себе не вытопчешь… Чуть дернешься – три пули сидеть в тебе будут, как в копеечке! Не Бога я боюсь, человека. Потому и живой покуда.

Дедок – в другом конце комнаты. До него – не достать. Револьвер он держит расслабленно, но ствола с меня не сводит.

Шаг.

– Я ведь кем работал, мил человек? В органах я работал. Начинал при Николай Иваныче, при Лаврентии Па-лыче служил весь срок, пока не израсходовали его. А знаешь, кем? Приводящий в исполнение. Стрелок, значит. Незаметная такая должность, не почетная. Вот в аккурат из такого нагана и работал. Так что не топчись, на метр я тебя не подпущу, а с трех метров из такой «машинки» и белку в глаз достану.