Молчание посвященных - Александр Звягинцев

– Мне тоже приказали…

– Пошел ты!.. – совсем вышел из себя майор. – У музея Айвазовского болтается на приколе ресторан – шхуна «Алые паруса», спусти там на московских проституток свои сраные баксы.

– Спасибо.

– За что?..

– За московских проституток спасибо.

– Честь имею! – козырнув, бросил пограничник и сбежал по трапу на причал.

К Савелову, оставшемуся стоять у борта, подошел капитан корабля.

– Пора отваливать, господин хороший, – просипел он простуженным голосом. – Будь ласка, покинь к ядреней фене борт.

– В нейтральных водах, капитан, сразу поднимите либерийский флаг, – не обращая внимания на его отчужденный, почти враждебный тон, напомнил Савелов и показал на поднимающихся по трапу семерых мужчин в черных куртках с тяжеленными рюкзаками за спинами. – Нравится вам или нет, капитан, но мои люди будут сопровождать груз до самого порта назначения.

– Кто бы мне еще назвал его…

– Скоро назовут. Но учтите: в случае нештатной ситуации, грозящей осложнением международной обстановки, мои люди имеют приказ на немедленное уничтожение судна. И не сомневайтесь, капитан, – они выполнят его.

– Блин, обязательно вляпаюсь то в компартию, то в говно! В Анголу в коробках из-под сухого молока взрывчатку возил – знал, зачем таскал. В Ирак ракетные комплексы таскал – знал, зачем таскал, но до такого маразма, чтобы лайбу на дно пускать, еще не доходило!.. Интересно, кому это в головку стукнуло: танки за сенокосилки и комбайны выдавать?

– Морской волк, разве вам не объяснили, что забывать, куда и что вы таскали, входит в ваши служебные обязанности? – оборвал его Савелов и, не дожидаясь ответа, направился к трапу.

– Вахтенным стоять на местах! – разнесся над причалом сиплый голос взбешенного капитана. – Трап поднять!.. Носовые и кормовые отдать!

Заработавшие на полные обороты винты буксира подняли из глубины буруны грязно-масляной воды. Толстый канат, связывающий его с носом осевшего по ватерлинию сухогруза, натянулся, и под тоскливые крики разбуженных чаек его борт стал медленно удаляться от причальных кнехтов. Не включая огней и не давая прощальных гудков, громадный сухогруз быстро скрылся в ночном штормовом просторе. Следом за ним буксиры потянули от причала в открытое море два других загруженных по ватерлинию корабля.

– Начальник, а ты сомневался, что до шести по нулям не управимся, – сказал смотрящему им вслед Савелову подошедший бригадир такелажников и выразительно потер пальцы друг о друга. – Я это… насчет картошки, дрова поджарить…

Савелов протянул ему несколько плотных пачек в банковских упаковках.

– Здесь на всех картошки с лихвой хватит, Иван, можешь не считать, а три ящика водки у вахтера на проходной.

– Каждую смену, бляха-муха, такую бы пруху! – вяло отозвался тот и подмигнул подбитым глазом: – Начальник, не побрезгуй с гегемоном с устатку по стопарику, а?

– Не могу, Иван, – служба.

– Лажовая твоя служба, начальник, – сунул пятерню бригадир. – Нынче грудь в крестах, а завтра, бляха-муха, эти кресты, глядишь, к земле тебя придавят…

– Это ты о… о картошке дрова поджарить?

– Не-а. О халявном куске сыра в мышеловке, начальник, – оглянувшись, сказал бригадир. – Еще о том, что за водокачкой доска в заборе на одном гвозде держится.

– Думаешь, мне она пригодится?

– За проходной опять крутые нарисовались и тоже, бляха-муха, тобой дюже интересуются.

– Коли так, бывай, Иван.

– Бывай, начальник.

Дойдя до забора, отделяющего территорию порта от железной дороги, Савелов на ощупь нашел болтающуюся на одном гвозде доску и отвел ее в сторону. Протиснувшись сквозь узкую дыру, он оказался в полутора метрах от железнодорожной платформы. Путь до привокзальной площади пришлось проделать под платформой на четвереньках. Привокзалка, гостиница крытая налетевшими за ночь мокрыми листьями, была совершенно безлюдна. Держась ближе к стволам облетевших каштанов, Савельев направился к «Астории», неприступным утесом возвышающейся за площадью.

Осторожно заглянув через стекло двери в холл, он отшатнулся – у стойки бара горбатились над бутылками пива несколько человек в похожих темно-серых плащах.

Под прикрытием кустов жасмина, отделяющих тротуар перед гостиницей от проезжей части, Савелов на четвереньках добрался до ее угла, потом, вжимаясь спиной в стену, короткими перебежками – до захламленного ресторанного двора и, перемахнув через бетонный забор, попал на заросшую старыми липами параллельную улицу. У одного из безликих домов Савелов нашел под кустами бузины отливающий черной эмалью «Мерседес». Но прежде чем сесть за его баранку, он поднес к пересохшим губам рацию:

– Купавна, я Щербинка, отзовись!

– Купавна слушает Щербинку! – раздался из рации спокойный голос, и его спокойствие почему-то сразу передалось Савелову.

– Купавна, я снова под колпаком.

– У кого?

– Я их не знаю.

– Понял, Щербинка.

– Действую по плану. Добрался до немецкого сувенира. Ухожу на север, прикрой, Купавна.

– Понял, прикрываю… Держи со мной связь, Щербинка.

* * *

Промелькнула окраина Феодосии, растворилось слева в предутренней сумеречи серое штормовое море, сразу за городом потянулись невысокие горы, и скоро слились в одну рваную линию башни и мощные стены Генуэзской крепости и придорожные дома Судака.

За Судаком «Мерседес» неожиданно врезался в стену косого дождя. По лобовому стеклу потекли холодные прозрачные струи. Из них прорисовывалось размытое лицо Сарматова, под негромкий перебор гитарных струн зазвучал его голос:

…Командирский приказ, офицерская честь

Нас позвали в жестокий бой.

О судьбе нашей скорбная весть

К вам дойдет с той полынь-травой.

С той разрыв-травой, с той травой-бедой,

С травой памяти и забвения…

– Подожди, командир! – будто ткнув в кнопку магнитофона, остановил перебор струн Савелов. – Вот ты об офицерской чести… А что это такое – офицерская честь? Архаизм «времен очаковских и покоренья Крыма». В наш век она – поплавок для недоумков и солдафонов, и не более того.

– Каждый ее на свои плечи примеряет, – печально ответил из дождевых струй Сарматов. – Но лишь немногим тяжесть ее по силам…

– Так что же она такое, ответь?

– До креста могильного, до звезды фанерной служить Отечеству, которому присягал. Отечеству служить, слышишь, Савелов, а не идеологиям и старшим по званию.

– И все?..

– Не все… Трусостью, глупостью и хамством не позорить честь Отечества, честь его оружия и тем самым честь своих погон.

– Увы, я знал только одного такого офицера – тебя, Сармат.