Клевые - Эльмира Нетесова

Суетлива, непоседлива, она как хулиганистый мальчишка часто огрызалась, никому не помогала, никого не признавала, ни с кем не делилась и не говорила по душам, любила язвить, подначивать, обзывать.

Недаром Егор не любил есть с нею за одним столом, считая Юльку сущим наказанием.

В доме укрепилось поверье, если кто-то увидит утром Юльку в коридоре, тому не повезет весь этот день. Именно оттого мимо дверей ее комнаты не проходили, а проскакивали на рысях, чтоб ненароком не столкнуться с паскудницей.

Ее считали инфекцией всех недоразумений, ссор и сплетен. Ее много раз пытались побить. Но Юлька хорошо умела защищаться. И, несмотря на хилое сложение, дралась, как мужик. Не цепляясь в волосы, не царапаясь по-бабьи, била в морду кулаками, костлявыми, не по-бабьи сильными.

Она не терпела высокомерных поучений, моралей, советов. Не прощала никому превосходства. Никого и в грош не ставила. Никого, кроме себя, не любила. А потому дерзила напропалую каждому, кроме Серафимы. Ее она щадила из-за возраста.

Как держала себя с клиентами, того никто не знал. Лишь изредка с ее же слов понимали бабы, что никому спуску не дает, гонорит- ся, держится грубо.

И все же клиентов у нее хватало. Она редко ночевала дома. Ей часто звонили, и она уходила среди дня. Куда? Юлька никому не отчитывалась.

Паскудница не только держалась, а и одевалась вызывающе. Облезлые джинсовые брюки или шорты, провонявшие всеми клиентами. Ярко-красная майка, не доходившая до пояса, туфли цвета детской неожиданности на толстом, грубом каблуке и ядови- то-зеленая косынка на шее, какую Егор назвал удавкой и обещал, если поймает паскудницу, на этой косынке подвесит на гвозде. Но… Попробуй ее поймать, такая не только руки откусить сможет.

Юлька — самая взбалмошная из всех баб — больше всего дорожила своею независимостью. Но и у нее была слабина. О ней знала лишь Серафима. Юлька очень любила, когда ее хвалили. Никому из обитателей дома, кроме старухи, в голову не пришло ни разу похвалить Юльку. Но Серафима находила повод и умело играла на этой струне. Она называла Юльку искоркой, звездочкой, та так хотела и впрямь стать чей-то звездой, мечтала, верила, млела.

— Сбегай за хлебом, моя ты пушинка! — просила Серафима Юльку.

Та мигом выскакивала из дома, приволакивая через пяток минут полную сетку хлеба.

— Спасибо тебе, козочка моя!

— Облезлая! — добавлял Егор, глянув на Юльку исподлобья.

Та в долгу не оставалась. Поливала Егора такими словами, что

мужик, прошедший сахалинскую зону, выскакивал из кухни, плюясь, и целыми неделями не смотрел на себя в зеркало.

Серафима не вмешивалась в эти перебранки, ждала, когда Юлька закурит, победно оседлав стул, потом подходила.

— Успокойся, девочка моя! Не сердись! Он больной человек! Трудно ему свыкнуться, что не может сам прокормить семью. Нет возможности заработать. Вот и срывается. Не со зла! От безысходности, от бессилия. Не серчай! Ты умная! Сердцем пойми и его беду!

— гладила морщинистой рукой голову, плечи Юльки. Та быстро успокаивалась, оттаивала.

Серафима единственная в доме знала о прошлом девки. С другими не откровенничала, доверилась бабке. Та жалела ее неприкаянность, сглаживала резкость, грубость. И Юлька согревалась душой рядом с этой женщиной, чужой, но чуткой.

— Эх, была бы у меня такая мать, как вы! — вырвалось однажды у Юльки. И Серафима спросила:

— Куда же твоя подевалась?

— Не знаю ее! Бросила! Оставила в роддоме. Отказалась. Ни имени, ни адреса не оставила. Будто высрала!

— Может, беда у нее стряслась?

— Какая там беда? Небось, нагуляла?

— Тогда аборт сделала бы! Их, милая, враз после войны разрешили! А коли губить тебя не стала, думала родить! — говорила Серафима и добавляла: — Гуляющие не вынашивают детей, выковыривают враз. Твоя для жизни тебя носила. А может, несчастье помешало домой забрать?

— Могла взять из дома малютки или из детского дома уже подросшую. Так ни разу не навестила, не объявилась. А несчастье не длится всю жизнь…

— Может, не жива она? — тихо вставляла Серафима.

— Таким лучше не появляться на свет. Конечно, я не одна такая! Нас много было в детдоме! При живых родителях сиротами стали. Без войны, без голодухи, без несчастий! Иных забирали в чужие семьи. Усыновляли, удочеряли. Короче, кому-то везло! Выбирали красивых детей. Чтобы ими похвастать можно было, как игрушкой. Из меня кукла не получилась. Дважды пытались воспиталки спихнуть из детдома, не обломилось им избавиться.

— А за что?

— Дралась со всеми! Как собака грызлась! Никому себя в обиду не давала! Однажды воспитка наша закрыла меня в кладовке за то, что пацана избила. Я в окно вылезла. Выбила стекло. И осколки ей в постель сунула. Чтоб на своей сраке прочувствовала, каково было из окна вылезать. Тогда она здорово порезалась. Ох и вопила! Меня за это в темный чулан сунули. Она и сторожила. Пять дней продержали на хлебе и воде. Ждали, когда поумнею и попрошу прощения! Вот им всем! — отмерила по локоть Юлька. — Ни хрена они не дождались. А я, когда выпустили, кусок колючей проволоки в подушку воспиталке сунула. А сторожихе дохлую крысу в каст

рюльку с супом подбросила. Ночью, когда все спали, сбежала из детдома. Но ненадолго. Маленькой была. Милиция на третий день меня отловила и вернула обратно. Получила я тогда трепку за все разом. От всех. Натравили на меня своих. Те устроили темную, тоже ночью. Когда я уже уснула. Ну, тут разобрало зло на всех разом! — вспомнила паскудница. — Я им отомстила! Меня дежурной по кухне поставили. Я им три горсти гвоздей в суп бросила. Самых мелких. В котел. Трое на тот свет чуть не ушли. Меня хотели в колонию засунуть. Но дудки. Меня даже туда не взяли! Испугались, узнав, что вытворяю! — смеялась Юлька.

— Все же сбежала ты из детдома?

— Нет! Андрюшка удержал, — вмиг изменились глаза Юльки, взгляд стал влажным, грустным. — Он был самым маленьким из всех. Такой тихий, как умный старикашка. Вот только часто болел. И редко гулял во дворе. Простывал. Я его не задевала, а он тоже никого не трогал. Боялся и дружить, и враждовать. Он часто лежал в изоляторе. Однажды и я туда загремела с ангиной. Первые два дня я его и не видела. А он рядом на койке лежал. Весь замотанный в одеяло. Одни глаза… Пить просил. Нянька не услышала, не подошла. Я его напоила. Он мне спасибо сказал, назвал самой хорошей и доброй. Мне понравилось, и я захотела стать такой для него… Я сама его кормила с ложки, поила, не давала няньке даже утку ставить. Рассказывала сказки. Отвлекала от болезни его и себя. За неделю мы сдружились, как родные. Вместе вышли из изолятора. Но друг от друга ни на шаг. Я оберегала Андрюшку от всех. Смотрела, чтобы был сыт, чтобы не промок и не упал. На ночь уносила к себе на койку. Воспитатели вначале ругались, отнимали его. Но вскоре смирились, заметив, что я перестала хулиганить, нашла себе забаву и не мешали нам дружить. За Андрюху я любому могла откусить башку, не подавившись. Я его стала считать своим, родным человеком. Он такой ласковый, теплый и несчастный. Мне всегда было жаль его. На него, кроме меня, никто внимания не обращал. Может, потому, что нас было много, а на всех тепла не хватало. Да и было ли оно?