Право выжившего - Сергей Зверев

Гвоздь освободился от ремня безопасности, ногой распахнул заклинившую дверь, выбрался из покореженной машины, вцепившись в «кейс» с героином. От тяжелого бега сперло дыхание – возраст все-таки. Подошвы заскользили по грязи, он упал, поднялся, перепрыгнул через ручей, цепляясь за корни, выбрался из неглубокого оврага, перебежал через проселочную дорогу. Воздуха совершенно не хватало, будто кто-то выкачал его из окружающего пространства фантастическим насосом. «Ничего, еще полкилометра – и свобода. Все окрестности менты не прочешут. Силенок у них не хватит». Он прислонился лбом к влажному шершавому стволу березы, хватая ртом воздух, и тут услышал позади себя треск. Оглянулся, метрах в двадцати увидел высокую фигуру.

– Напросился, – отпихнув ногой кейс, Гвоздь кинулся в сторону, выхватил из-за пояса «браунинг», который предусмотрительно захватил с собой. Передернул затвор и, наспех прицелившись, выстрелил. Преследователь бросился на землю.

– Стой, Гвоздь, пристрелю!

Гвоздь выстрелил еще два раза, и тут затвор заклинило. Он со злостью стукнул по пистолету ладонью, пытаясь привести его в боевое состояние. Пока возился с «браунингом», противник куда-то исчез. Будто сквозь землю провалился. Неожиданно он возник в нескольких метрах.

– Брось пушку, – Косарев махнул пистолетом.

Гвоздь досадливо сплюнул и с размаху швырнул «браунинг» на землю.

– Теперь подними руки.

Гвоздь медленно, с явной неохотой, повиновался. Косарев подошел к нему, быстро обшарил карманы, прижимая к спине дуло пистолета, потом отошел на три шага.

– А теперь бери кейс и пошли.

– Какой кейс? А, этот. Так не мой. Тут валялся.

– Я сказал: бери.

– Слышь, легавый, договоримся?.. – Гвоздь привык биться до последнего, пока оставался хоть какой-то шанс. Нет безвыходных положений. – Десять тысяч. Зелеными. Годится? А в залог бери кейс. Он дорого стоит. Особенно для меня. А деньги я тебе сегодня же привезу.

– Пошли.

– Пятнадцать… Да чего ты заладил – пошли да пошли… Двадцать пять…

– Не чуди, Гвоздь. Я же сказал – бери кейс и шевели ногами.

Гвоздь прошипел с ненавистью, щека его при этом задергалась:

– Думаешь, взял меня? Дурной ты, легаш. Вы же ничего не докажете. Бежал от милиции? А где такой закон, что бегать нельзя? Пятнадцать суток – максимум. А чемодан этот в глаза не видел. Подбросили. Ну, чего зенки вылупил? Не нравится? – Гвоздь хрипло засмеялся. – Не нравится, легаш. А Вейсмана знаешь? Лучший адвокат в городе, и в башке у него не вата. Все дело ваше развалит. Слышь, легаш, ты же тогда и виноватым останешься. С работы погонят, и будешь ты один-одинешенек, под забором, никому не нужный. По душе такой расклад?

– Пошли, – сдавленно произнес Косарев…

Прожаренное солнцем ущелье, пулемет, безжалостно косящий его ребят уже и так поредевшей роты, свинцовый дождь, от которого нет спасения… Яркая, как тысяча солнц, лампа в операционной – все разом навалилось на него. Он как бы раздвоился. Душой он снова был на войне, с двумя гранатами в руке, распластавшийся на каменной стене; и здесь, в лесу, с рецидивистом Гвоздем, почему-то решившим, что может запугать его, командира разведроты Косарева, который прошел через ад.

Гвоздя не раз выручала способность заговаривать собеседника. Вот и сейчас ему показалось, что он берет верх, начинает овладевать ситуацией. Он воспрянул духом и снисходительно продолжил:

– А когда с тебя снимут погоны, я тебя пришью. Точнее, другие найдутся. Сначала только уши отрежут… Тридцать тысяч…

– Соришь деньгами, Гвоздь, – улыбнулся криво Косарев. – Небось немало капусты нарубил, чеченцам снайперов и патроны доставая.

– Хватает детишкам на молочишко.

– Хороший бизнес?

– Нормальный.

– Чеченцам помогать наших ребят убивать.

– Пустой разговор. Тридцать пять – последнее слово. Или – хана тебе. Выбирай.

Гвоздю изменило чувство реальности. Он неправильно оценил обстановку. Пожалуй, в самый критический момент своей жизни он сплоховал.

– Дурак ты, Гвоздь, я давно уже все выбрал.

Косарев вдруг понял, что никогда не сможет стать настоящим «полицейским». Он был и остается солдатом афганской войны. И он никогда не научится играть по правилам, выдуманным для мирных, благополучных времен.

Правилам, по которым такой тип, как Гвоздев, действительно может откупиться, вывернуться. Удел же его, боевого офицера Косарева, – война, и пока он жив, будет вести ее в этом сумасшедшем несправедливом мире. Он поднял пистолет.

Последним на лице Гвоздя было выражение не ненависти, а животного ужаса. Умер Гвоздев сразу – пуля пробила сердце.

Косарев ткнул носком ботинка бездыханное тело, подобрал «браунинг», умелым ударом ладони привел его в боевое положение, стер рукавом следы и вложил пистолет в мертвые пальцы.

Отвернувшись, вынул сигарету. Все будет в порядке.

Правым окажется тот, кто остался жив. Это право выжившего.

Право его, бывшего командира разведывательной роты Косарева.

– Душман, – прошептал он и жадно затянулся…