Куплю чужое лицо - Сергей Дышев

Она очень соскучилась по мне, ведь я так долго шел к ней. А она звала и звала, а вокруг ходили чужие люди, что-то говорили и не слышали ее слабеющего дыхания и тихого биения сердца. Ты так долго и терпеливо ждала меня. И вот я пришел к тебе…

– Где она?

Врач остановился.

– Мы вынуждены были позвонить в посольство Таиланда и сообщить о смерти их подданной.

– Где она? Я хочу видеть ее!

– Представители посольства увезли тело на вскрытие. Таковы порядки. Они хотели убедиться, что смерть наступила именно от пневмонии. А не была насильственной. Сами понимаете, в связи со случаями убийства иностранцев на почве национальной неприязни… Да и к вам претензий не будет…

– Какие претензии!!! Вы с ума сошли…

Мир перестал существовать, превратившись в маленькое кубическое пространство, где был я и витающая душа Паттайи.

В посольстве Таиланда на Большой Спасской, куда меня нехотя впустили, придирчиво изучив мой паспорт, так же нехотя и долго не хотели понять, что я хочу увидеть на прощание тело моей невесты. Я произносил точные, выверенные фразы на английском, повторял имя и фамилию моей девушки… Это были не те тайцы, которые с неизменно счастливыми улыбками готовы были удовлетворить любую вашу прихоть. Это были надменные истуканчики в черных костюмах и белых рубашках. Сначала я услышал, что такой женщины они не знают, так как она не зарегистрировалась в посольстве. И это была правда. Но я упорно повторял, что мне известно, что мою невесту увезли представители таиландского посольства, и требовал встречи с чрезвычайным и полномочным. Они выслушивали меня и вновь исчезали. Наконец появился еще один вышколенный дипломат в сердитых очках. Он сообщил, что он второй секретарь, и после чего сделал своего рода «официальное заявление». Смысл его был в том, что тело Паттайи по традициям страны кремировали и прах будет увезен на родину, где и будет развеян по ветру в ее родном селе.

После чего мне почему-то предложили чаю.

Я молча ушел. Я был никто и даже не имел права прикоснуться к ее праху…

Судьба в очередной раз предлагала мне проститься с прошлым, мысленно проводить пепел, уносимый ветром. Пепел – это вырванные и сгоревшие страницы моей жизни. И теперь я опять могу начать с чистого листа.

Я долго выходил из депрессии. Я не искал забытья в алкоголе: алкоголь настолько же подрумянивает жизнь с вечера, насколько чернит ее на следующий день. Я мог часами лежать на диване с устремленным в никуда взглядом. Красницкий иногда появлялся, безмолвно клал мне полбулки белого хлеба и пакет молока и тотчас исчезал. В это критическое время Красницкий сыграл весьма значительную, если не сказать основную, роль для моего спасения. Свойства его открытого характера и доброй души для меня были загадкой, я до сих пор не понимаю, как ему удалось помочь мне вернуться к самому себе. Мое долгое восстановление можно было сравнить с выздоровлением больного, у которого в течение долгого времени зараженную кровь меняли на здоровую. Я был более одинок, чем песчинка в космосе. И, ослабленный, надорванный, не мог не попасть в орбиту влияния моего более чем странного соседа.

Вынужденный жестокий пост изменил меня и духовно. Мировоззрение человека прямо пропорционально его сытости. Я отказался от табака, у меня очистилось дыхание и обоняние обострилось, как у юной гончей, которую впервые вывели на охотничью тропу. Я стал задумываться о своем предназначении, о том, что мои испытания и лишения – расплата за мои грехи, временами мне казалось, что я должен исполнить какую-то важную миссию.

Иногда я подрабатывал грузчиком в трех магазинах. В одном из них расплачивались продуктами, в другом рублями, а в третьем – долларами. На жизнь мне хватало, и даже оставались лишние деньги. Примитивный труд нисколько не смущал моих высоких помыслов, даже наоборот, мешок с гречневой крупой на хребте позволял ощутимей прочувствовать парение мысли. Упитанная заведующая каждый раз при моем появлении вспыхивала помидорным огнем, смущалась, но жалованье не прибавляла. А я каждый раз вздыхал и говорил, что пришел слишком поздно, Клара Семеновна. И когда уходил на склад, спиной слышал ее порывистый вздох. Я приходил к выводу, что могу еще кое-кому скрасить существование…

Однажды во время созерцания дыры в занавеске в моей коммунальной комнатушке меня посетил профессор филологии Глеб Сергеевич Чернорижский. Со времени возвращения из Таиланда мы не виделись. Он по-прежнему светился самоиронией, заметив со смешком, что пишет историю моих приключений.

– Могу на спор с ходу назвать десять отличий! – заявил он.

– Каких отличий? – Логика любого, даже занюханного профессора трудно постижима. Ну а Глеб Сергеевич, он был титан.

– Отличий от вас прежнего, – пояснил он. – Вы изменились, у вас метафизический огонь в глазах. У вас другими стали черты лица. Вы будто поднялись на очередную ступень духовности…

Чернорижский осекся – ждал моей ответной реплики или хотя бы улыбки. Но я никак не поддержал тему.

– Хотите, я прочту то, что написал про вас? – спросил он.

– Не очень. Но читайте! – разрешил я.

Свое повествование Чернорижский начал с вычурного и долгого описания портрета некоего бывшего десантника по фамилии Истомин, который влюбляется в тайскую девушку из бара и хочет увезти ее к черту на кулички. Профессор читал без устали целый час, его голос, вначале спокойный, наконец все более и более крепчал, а в какие-то моменты даже звенел пафосной страстью. Он, видно, забыл, что стоит не в моей комнатушке, а привычно возвышается перед огромной студенческой массой. Я слушал долгие куски про то, как «Истомин подумал», «Истомин размышлял», «у Истомина родилась мысль» – и в том же духе. Далее шли долгие извлечения из головы героя, которые чтец произносил подвывая. Клянусь, если он имел в виду меня, то я за всю жизнь столько много не думал. Фигли думать, если все уже до нас придумано.

Сначала эти завывания меня забавляли, но потом я заскучал: так долго думают только дураки, а не настоящие герои. Это я и сказал профессору, когда он в очередной раз глянул на меня из-под очков.

– Вы думаете, надо быстрей переходить к делу?

– Да.

И профессор открыл портфель и достал оттуда бутылку водки. Я поморщился.

– Я не это имел в виду. Переходить к делу надо было на первой странице.

– Понимаю вас, чтобы дальше не писать всю эту галиматью.

– Не расстраивайтесь, профессор. Если хотите, чтоб было интересней, надо начать следующей фразой: «Всю свою жизнь он хотел быть счастливым. Но счастье неизменно заставало его врасплох; и, как только он хотел им воспользоваться, оно уже уходило к другим…»

– Это вы сами придумали?

– Только что! – гордо ответил я.

– Можно я запишу?

– Пожалуйста. – И я продиктовал ему по слогам.

– А что было потом с этим человеком? – живо поинтересовался профессор, держа наготове ручку.