На вершине власти - Владимир Гриньков

Занятия с Хомутовым Сулеми записывал на видеопленку, чтобы иметь возможность наглядно продемонстрировать ошибки своего подопечного. В первой половине дня они отрабатывали походку, жесты, мимику, манеры президента, а после обеда усаживались перед монитором и прокручивали кассету.

Хомутов нравился себе, временами он начинал хохотать, наблюдая за своими похождениями, но Сулеми его восторгов не разделял. Указывая пальцами на экран, он наставительно говорил:

– Здесь, Павел, ошибка. Президент здоровается обычно коротко, рукопожатие четкое, энергичное.

– А у меня разве не так?

– Нет, нет, – Сулеми морщился.

Они повторяли одно и то же десятки, сотни раз, движения Хомутова стали почти автоматическими, но все равно это было не то, что требовалось. С Сулеми соглашался и Гареев. Во дворце он появлялся не часто, и для него успехи Хомутова были более явственны, но стоило присмотреться, и липа становилась очевидной.

И Гареева, и Сулеми это раздражало, поскольку близился тот день, когда с Хомутовым намеревался встретиться президент Фархад. Он уже не раз выражал свое нетерпение и готовность проэкзаменовать своего двойника, но Сулеми пока удавалось ограничиться демонстрацией видеозаписей, при этом он выбирал наиболее выигрышные фрагменты. Даже в этих тщательно отобранных эпизодах Хомутов отнюдь не выглядел президентом на все сто, и Фархад заметил это и не преминул указать Сулеми.

– Обучение еще не закончено, товарищ президент, – коротко отвечал на это начальник охраны. – Недостатки мы видим и стремимся устранить их.

Тем не менее он знал, что сделать это вряд ли удастся.

В один из дней полковник не выдержал во время очередного просмотра и вспылил. Хомутов побагровел, слушая его брань, но смолчал. Сулеми прикрыл веки, давая утомленным глазам отдых.

– Согласен, – сказал он, помолчав минуту. – Но ничего не могу поделать. Все средства исчерпаны. Павел даже в мелочах все делает точно, но ощущения подлинности не было и нет.

Гареев посмотрел на Хомутова с прищуром и спросил:

– Ты, может быть, ваньку валяешь? А? Домой захотелось, притомился?

Хомутов дернул плечом. Сейчас он готов был взорваться.

– Хотел бы я иметь право объяснить тебе, сколько и каких голов полетит, если операция сорвется, – продолжал Гареев. – Но речь даже не об этом. Тебя должна волновать судьба только одного человека – Павла Хомутова. А будущее его, в случае неудачи представляется мне весьма смутно. Думай, Хомутов, думай.

Голос у него стал грудным, полковник словно ворковал, но от этого воркования у Хомутова сжалось сердце.

– Как знаете, – пробормотал он. – Я делаю все, что в моих силах.

– Значит, не все, Хомутов.

– Все! Все! – повторил тот упрямо.

Гареев отвернулся.

– Мое мнение, товарищ Сулеми, таково, – сказал он. – Вы можете продолжать работу хоть двадцать четыре часа в сутки, но это уже не принесет результата.

Сулеми меланхолично кивнул. Он уже прикидывал, что скажет президенту. Картина вырисовывалась безотрадная.

– А если попытаться попробовать кого-нибудь другого? – предложил он.

– Кого? – пожал плечами Гареев.

– Может быть, в Москве…

Гареев безнадежно махнул.

– Время. Не забывайте о времени. К тому же кандидатура Хомутова предложена председателем Комитета.

– Но если он никуда не годится! – обычно невозмутимый Сулеми почти кричал.

– Стоп, стоп, – Гареев поморщился. – Так не пойдет. Надо думать, как выйти из этого положения.

Они говорили так, будто Хомутова здесь уже не было. Попробовали, не вышло – и его отшвырнули, как бесполезную вещь.

– Вы сами виноваты, что ни черта не выходит, – неожиданно сказал Хомутов. – Вы, профессионалы, решили, что достаточно скопировать лишь внешние признаки. Чистый бред. Я могу тысячу раз повторить приветственный жест президента – но что он думает в этот момент? Этого я не знаю. Я пожимаю руку Сулеми, и Сулеми говорит, что Фархад это делает иначе. Ясное дело – иначе. У него к Сулеми особое отношение. Вы добиваетесь того, чтобы я встречался с людьми, которые постоянно видят президента, и при этом хотите, чтобы они меня принимали за Фархада. Но в таком случае я должен думать, как Фархад, и чувствовать, как Фархад. Я должен знать о нем гораздо больше, чем знаю сейчас.