Куплю чужое лицо - Сергей Дышев

Потом мы уснули, разбудил нас жизнерадостный стук в дверь.

– Эй, мореманы, не утопли?

– Выплываем! – сообщил я. – Сготовь чего-нибудь горяченького.

Я вылез из ванны, сел на край, почувствовав, как закружилась голова.

– Согрелась? – спросил я девушку.

– Согрелась! – повторила Пат.

Она схватывала язык на лету. Ее головка и душа были чисты, как школьная доска для первоклашек.

Мы ужинали вместе с соседом. Он ни о чем нас не расспрашивал, говорил больше о себе. Из его путаного рассказа Пат, конечно, ничего не поняла. А я в течение вечера набрался самых разрозненных сведений. Красницкий работал могильщиком.

«Самое страшное, – доверительно сообщил он, – выкорчевывать старые кресты». А еще под большим секретом он поведал, что является председателем тайного общества «Разбуженные сердца». Потом он цитировал куски из Ницше, Шопенгауэра и некоего Клаксонера. Последним оказался сам Красницкий – это был его творческий псевдоним, а труды его – желтые машинописные страницы – показал лишь издали, предупредив, что их еще никто не видел и не читал.

…Вскоре мы привыкли к его странностям. Одна из них была – приводить на свои сборища первых попавших под руку людей. Правда, кроме чистопородных бомжей. Не знаю, чем он прельщал. Девушек-студенток притащил из подземного перехода, они играли на двух прехорошеньких скрипках. Был еще молчаливый человек, который раздавал маленькие карточки. Я видел его в метро и наблюдал, как тот вручал человеческой веренице разноцветные бумажечки. Доставал он их из чемодана-сумки, стоящей у его ног. Пару раз я, прикинувшись спешащим в метро, прихватывал бумажные квадратики. Содержание было скучным: предлагалось устроиться на «очень выгодную работу».

Красницкий подбивал меня пойти агитировать за его общество «Разбуженные сердца» у проходных заводов и фабрик. За эту работу он даже обещал денег. Водились у него какие-то спонсоры. Но за «агитацию» ведь могли и лицо начистить. Пролетариат прозябал без денег…

Красницкий сказал, что меня неплохо бы испробовать в роли трибуна. То есть народ должен тянуться ко мне не с кулаками, а с распахнутыми сердцами.

Он внезапно исчезал на три-четыре дня, затем так же неожиданно появлялся в коридоре в своей заскорузлой майке…

Мы с Пат предавались любви. И почти всегда в тот самый момент, когда мне было очень хорошо, подсознательно я думал о том, сколько же у нее было до меня мужчин. Серая похотливая вереница… Я простил ей все. Но эта кивающая, всепонимающая, насмешливая толпа преследовала меня всегда, даже в те самые-самые мгновения…

Эти дни я выходил только в ванную. Пат готовила еду. Она как-то сумела договориться с соседом, и тот услужливо ходил в магазин и приносил все, что бог на душу положит. В принципе мы были довольны. Может, Пат и заказывала что-то другое, но выбор в нашем угловатом магазинчике не давал возможности для широкого размаха. На четвертый день, утомившись от тайского массажа, тюленьего образа жизни, я бодро вышел на кухню. Красницкий тупо смотрел на плиту. Оказалось, перекрыли газ.

– Нет хуже смерти: быть зацелованным толпой, – сочинил я вялый афоризм.

– Толпа не ропщет лишь тогда, когда ее загривок в крепкой длани. – Красницкий ерзал на стуле, подзадоривая меня продолжить стихотворное состязание. Но я тут же остыл, как наша плита.

* * *

Наутро мы просыпались счастливыми. Мы смеялись, вытряхивая на пол кошелек, мелкие купюрки падали на пол, как последние листья зимнего сада. А утром Пат смотрела на узоры окна и никак не могла понять, какой кудесник и зачем успел так повеселиться над морозным стеклом.

Большую часть времени мы проводили под моим солдатским одеялом. Порой на меня накатывали грустные мысли о будущем – будущее не ассоциировалось у меня с безбедным существованием, ни одна звезда на небосклоне не давала даже проблеска надежды.

А смуглое тельце отвлекало от земных забот, не давая мне покоя ни днем, ни ночью; маленькая заводная «девчонка-пружинка» будто опасалась, замерев на мгновение в стылой московской квартире, нечаянно замерзнуть. Я не знал с нею устали. Мы научились понимать друг друга без слов, нам хватало кратких междометий; наши глаза, встречаясь, заменяли нам все богатство, которым вряд ли может обладать любой из существующих на земле языков.

Маленькое существо дарило мне свою преданность. За окном у нас дымила котельная, потому у нас было жарко, как на экваторе. Я ходил в одних трусах, а Пат совсем перестала одеваться. Однажды ночью я проснулся, ощутив пустоту рядом с собой. Она стояла у окна, свет луны отражался на ее бедре. Я невольно залюбовался ею, прозрачная занавеска будто игриво пыталась закрыть ее. Я хотел позвать ее. Но что-то меня остановило: мне показалось, что она спит, и сейчас, не сознавая себя, стоит, маленькая тайская сомнамбула. Девочка-лунатик. Если б я ее окликнул, она, возможно бы, умерла от разрыва сердца.

Что она могла видеть за окном? Серые стены домов и сизый снег… Она положила ладонь на мерзлое стекло – и я ощутимо почувствовал холод, который передался ее маленькой ладошке.

О чем она думала – вспоминала залитую солнцем страну, которая щедро дарит так много тепла?

Я не уснул – и дождался, когда Пат на цыпочках вернулась в постель. Я обнял ее замерзшее тельце, она, не сдержав стона, с горячностью и благодарностью приникла ко мне.

Сизое утро заглянуло в окно. Я проснулся и первым делом посмотрел на морозное стекло: на нем остался отпечаток ее ладони.

Мы были счастливы, но этому безмятежному существованию приходил конец: от скудных денег уже ничего не осталось.

Пат варила какую-то воду, помешивая ее черпаком.

– Черпак – смешное слово, он символ исчерпавшихся в любви, – заметил я.

Она с радостью согласилась, хотя ничего не поняла.

Теперь каждый день я уходил на поиски работы. У меня собралась целая пачка листков, которые суют в руки на входе в метро или на переходах. Я побывал на нескольких собеседованиях. В основном там собирались доверчивые пенсионеры, наивно мечтавшие наконец разбогатеть. Ловкие мальчики-менеджеры предлагали бегать по городу и всучивать неходовой товар, который сначала предлагалось купить за свои кровные… Чтобы получить обещанные огромные заработки, надо было, по крайней мере, лететь на ракете, и при условии, что товар будут отрывать вместе с руками.

Три дня я проработал на выкорчевке старых железнодорожных шпал. Потом пришел человек в кожаном пальто и сказал: «Хрен с ними, с этими шпалами, пусть остаются!» Мне заплатили полторы тысячи рублей и сообщили, что больше работы не предвидится. Я испортил свой бушлат, на нем появились неистребимые пятна мазута. Я потребовал, чтобы мне заплатили за испорченную одежду. Но человек в коже отмахнулся от меня и еще посоветовал, чтобы я побыстрей проваливал. Я схватил его за грудки, а мои временные коллеги не захотели проявить солидарность. Более того, по призыву хозяина бросились крутить мне руки, но в этом они были не мастера. Они знали пропорции цементного раствора, могли с лету уложить бетонную плиту в ячейку с миллиметровым зазором. Но они не умели драться. Их кулаки мелькали у моего носа, как снаряды на излете. И вместе со своими кулаками они летели, продолжая закономерную инерцию. Их неуклюжие туши как бы само собой распределялись вокруг – в спонтанном порядке. Последний из штрейкбрехеров прыгал подобно гуттаперчевому мячику. Наконец он напрыгался вдосталь, кулачки его устали, он безвольно опустил их и решительно убежал.