Ничейная земля - Илья Бушмин

18 лет назад

В этот день солнце жарило с самого утра так сильно, словно старалось испепелить мироздание. На небе не было ни облачка. Катя, выбравшись в девятом часу на огород, где стоял сколоченный отцом деревянный туалет, решила, что это — хороший знак. Отличная погода для отличного дня.

Катя хотела в это верить.

За невысоким плетеным заборчиком, уходя вниз, тянулся огород соседей. Шагая к туалету, Катя опасливо покосилась на соседний участок. Вчера там пили. Не привыкшая не только к виду и звукам пьянок, но даже к самому факту их существования, Катя настороженно смотрела на разбросанные по участку бутылки и деревянный стол, все еще заставленный рюмками и тарелками с остатками закуски и снующими над ними здоровенными мухами.

— Готова? Завтракать будешь? Каша остывает.

Катя вздрогнула. Это была мама. Она с вечера колдовала с бигуди и легла с ними спать, чтобы утром уложить красивую прическу. Мама подкрасила губы и глаза и облачилась в фиолетовое платье, которое берегла для особых случаев.

— Да, мам, сейчас. Шикарно выглядишь!

Та даже смутилась, потому что чувствовала себя неловко. Она не притрагивалась к косметике уже давно. Но сегодняшний день стоил того.

Катя сполоснула лицо в умывальнике, закрепленном на дверце сарая, и отправилась в летнюю кухню. Отгоняя от остывающего чая и от тарелки с гречневой кашей назойливых мух, мама резала хлеб.

— Ешь быстрее и одевайся, — велела она. — Мы с отцом отпросились только до обеда, а нам нужно и в центр добраться, и назад успеть.

— Так а зачем оба отпрашивались? Мы бы и с тобой съездили.

— Потому что, — отрезал голос папы, вошедшего в летнюю кухню. — Ты слепая или просто глуповатая выросла? Не видишь, что на улицах творится?

Мать цыкнула на папу, а Катя обиженно уткнулась в тарелку. Папа покачал головой и закурил папиросу, устроившись у окна. Больше он не сказал ни слова.

Проглотив постный завтрак, Катя побежала одеваться. Натянула сарафан, одолженный у Вали, и отправилась причесываться к зеркалу. Оно висело в метре от двери, ведущей на летнюю веранду, и до Кати донеслись голоса родителей. Она поневоле прислушалась.

— …Что за отребье у нас поселилось? — бубнил папа. — Я ведь в два ночи выходил, а они все бухают. Там уже и мордобой какой-то был. И ни одного знакомого лица.

— Там же Потаповы жили. А они как-то говорили, что съехать хотят. Все-таки съехали, наверное. И квартирантов пустили.

— Квартирантов… Алкашей каких-то. Я у одного на плече зоновскую наколку видел. Зоновскую, Тань. У нас через забор зеки теперь обитают.

— Мда… Потаповы тоже молодцы. Съехали и даже не сказали ничего. А ведь общались вроде. Помнишь, на прошлый новый год в гости даже заскакивали…

— «Не сказали ничего», — проворчал папа. — Ты что, не соображаешь, что происходит? Сбежали твои Потаповы. Не захотели рисковать — и смылись подальше отсюда. У них ведь внучка часто гостит, а ей ведь лет 15. И я понимаю, о чем они подумали. «А вдруг наша внучка станет следующей?».

— Тшш! — строго зашипела мама, понижая голос. — Услышит же!

— И пусть, твою мать! Риту так и не нашли! А мы ведь за сутки весь поселок перерыли. Ты неужели не понимаешь, что…?

— Тихо ты, ешкин-кот!

Папа заскрипел зубами и закричал Кате — просто, чтобы был повод закричать:

— Катюх, ну чего ты там телишься?!