Московский бенефис - Леонид Влодавец

— Ты не боишься? — спросил О'Брайен. — Это шлюпка, чтобы плыть по воде. По-английски — «зе боут». Повтори!

— Зе боут, — повторил я. В шлюпке-корыте было столько народу, что она очень глубоко сидела в воде, и мне казалось, что она может быть захлестнута водой и утонет. Англичане лопотали что-то по-своему, а капитан сказал:

— Как тебя окрестили эти ханжи? Ты католик?

— Да, сеньор, — сказал я и показал крестик, который он и так видел. — Меня окрестили Мануэлем.

— Мануэль? Слишком по-испански или по-еврейски. Ну да Бог с ним… Теперь ты будешь английским негром, понял?

— Да, сеньор.

— Тогда запомни, что, если ты все понял и готов исполнять приказ, надо говорить не «Си, сеньор!», а «Иес, с„„!». Понял?

— Иес, с„„! — ответил я.

Англичане засмеялись, и я тоже засмеялся.

— Ты должен научиться говорить по-английски. Понял?

— Иес, с„„! — кивнул я.

— Удачная покупка! — сказал капитан, легонько хлопнув меня по плечу.

Вскоре шлюпка приблизилась к такому огромному деревянному сооружению, которого я никогда раньше и не видел.

— Это корабль, — сказал капитан. — Зис из э шип.

Корабль был такой огромный, что наша «боут» смотрелась рядом с ним, как щепка рядом с корытом. А мы, люди в этой шлюпке, были похожи на больших муравьев, ползающих по щепке…

— Хау ду ю ду! — быстро крикнули сверху. Капитан что-то крикнул, и оттуда, сверху, свалились веревки с крюками. Молодцы убрали свои лопаты и зацепили крюки за железные кольца на обоих концах лодки. Послышался скрип, веревки натянулись и поползли вверх, а вместе с ними и наша лодка. Мы повисли над морем, между днищем лодки и водой было больше моего роста высоты.

— Не трусь, — сказал капитан.

— Иес, с„„! — сказал я, хотя и правда здорово трусил.

Лодку подняли высоко-высоко. Корабль был как дом. Окна были открыты, и в них виднелись какие-то черные и желтые металлические бревна, приделанные к здоровенным деревянным тележкам с маленькими колесами. В бревнах чернели глубокие дыры, в которые я запросто мог просунуть обе руки. Эти штуковины чем-то меня сразу напугали.

— Что это, сеньор? — спросил я капитана.

— Это пушки, — сказал он. — Очень большие ружья, чтобы стрелять в корабли.

— Они не выстрелят? — спросил я.

— Нет, — усмехнулся О'Брайен, — сами они не стреляют.

Я подумал, что если ружье сеньора Альвареса, из которого он стрелял птиц, так громко стреляет, то как же должны бахать эти штуки, которые раз в десять больше.

Корабль был сколочен из досок и бревен, промазан смолой, покрашен в зеленый и белый цвета, а кое-где даже позолочен. Тут было столько разных штуковин, что у меня рябило в глазах. Повсюду торчали какие-то крюки, веревки, скобы. Веревок было столько, и они были так переплетены, что мне казалось, их соткал какой-то паук размером с человека. А огромнейшие кресты из бревен и шестов, стоявшие на корабле, были выше самых высоких пальм и даже колокольни. Они упирались в самое небо, и какие-то большие белые птицы носились между ними, среди опутывавших их натянутых и обвисших веревок, садились на перекладины, поверх привязанных к перекладинам огромных, в нескольких местах подвязанных полотнищ из какой-то грубой ткани.

Лодку подняли к самому краю корабля, и англичане стали по большому длинному бревну ловко перебегать на сам корабль. Капитан взял меня под мышки и перетащил тоже. Он поставил меня на дощатый пол, отряхнул и, взявши за руку, повел куда-то. Дойдя до какого-то домика, построенного на корабле, мы стали спускаться вниз по лестнице, настолько крутой, что, если бы капитан не держал меня за руку, я бы давно свалился. Потом мы шли какими-то коридорами и переходами. Там было так темно и страшно, что я испугался и хотел заплакать. Но как раз в это время капитан подошел к двери, несколько раз стукнул в нее согнутыми пальцами. Оттуда отозвался нежный женский голос. Он был даже красивей, чем у дочери нашего хозяина доньи Маргариты:

— Кто там?

— Это я — капитан, — ответил О'Брайен.

— О, дон Мигель! — сказали из-за двери. — Вы достали то, о чем я вас просила?

— Да, сеньора, именно поэтому я и пришел…

Дверь нам открыла какая-то девушка, белая, но довольно некрасиво одетая, вроде горничной Катарины, которая прислуживала сеньору Альваресу. Мы вошли в дверь, и горничная сказала:

— Донья Мерседес ждет вас, капитан!