Ударный рефлекс - Сергей Зверев

– Жива... – прошептал он обессиленно. – Жива-а-а...

– Жива, жива, – спокойно подтвердил Юрий Александрович. – Ладно, мы отвлеклись. Итак: свидетель Никаноров, видевший вас накануне в кафе, тоже опознал вас. Он утверждает, что вы угрожали этой девушке, приставали к ней, скандалили и хулиганили... Что потом вы куда-то ушли, но обещали вернуться. Что девушка наверняка испугалась и покинула заведение. Официант из того же кафе тоже показал, что видел вас вместе. По его словам, незадолго до закрытия кафе вы, будучи в возбужденном состоянии...

До Ильи наконец дошло, в чем его обвиняют.

Как ни был взволнован и возмущен Корнилов, он понял: это – переломный, ключевой момент в беседе. Ведь чудовищное стечение обстоятельств и впрямь позволяет следователю подозревать его в невозможном, и если Илья не сумеет убедить его в своей непричастности, дело приобретет совсем скверный оборот...

Рассказ Ильи прозвучал довольно связно. Он не упустил ничего – ни того, что служил вместе с братом невесты срочную в ВДВ на Кавказе, ни того, что уже подал с Оксаной заявление в ЗАГС, ни даже того, что на следующий день после пропажи невесты и ее брата сам ходил в кафе у фуникулера, справлялся о них.

– От меня она ребенка ждала, от меня! – втолковывал Илья следователю. – Экспертизу какую-нибудь сделайте, в конце-то концов, если Оксана до сих пор в себя не пришла! Запросите ЗАГС в моем родном городе – мы-то с ней еще три недели назад заявление подали! Да у меня свидетелей сто человек! И позвоните моим корешам, они вам через Интернет фотографию сбросят, где мы с Ксюхой вместе! Это я вам должен объяснять? Вас что, на юрфаках ваших ничему не учили?

Патрикеев никак не реагировал на возмущенные восклицания подследственного – он только тщательно стенографировал рассказ Ильи. Конечно, улики, особенно теперь, после опознания Корнилова ливадийской Катей, выглядели в его глазах неоспоримыми – но только по формальным признакам. Однако непосредственность этого молодого человека и особенно его слова о свидетелях и ЗАГСе, да еще какой-то неустановленный следствием «инвалид», которого он постоянно вспоминал, не позволяли опытному следаку окончательно уверовать в его вину.

– Вы говорите, что первый труп был найден пятнадцатого апреля? – надрывался Корнилов. – Но ведь мы сюда лишь двадцатого прибыли! И пятнадцатого, и шестнадцатого, и семнадцатого... дома мы были, запрос в Россию сделайте, пусть участковые по всем нашим соседям пройдутся! А о той девушке, которую расчленили и на мусорку завезли, мы сами в газете прочитали... в поезде, когда в Крым ехали! Да что тут говорить – привезите меня к моей невесте! Пусть хоть она скажет! – выдохнул Илья на одном дыхании.

– У вас все? – спросил Патрикеев, искоса поглядывая на подследственного.

– Диму, Диму искать надо!

– Как, говорите, его фамилия?

– Мой однополчанин, Ковалев Дмитрий Валерьевич, 1984 года рождения, родом из Новокузнецка, как и Оксана... Ног на Кавказе лишился – подорвался на растяжке во время боевой операции.

– Как выглядел? И в чем был одет? – задумчиво спросил Патрикеев – интонации подследственного звучали слишком уж искренне.

Илья принялся перечислять приметы: инвалидная коляска, черные, коротко стриженные волосы, худое лицо, острый подбородок...

– Теперь все?

– Пока что все... Может, потом еще что-нибудь вспомню, – угрюмо произнес Илья.

– Ну, хорошо... Допустим, все, что вы мне тут сказали, – чистая правда. Я говорю: допустим...

– Проверьте. И Димку ищите...

– Будем искать. Я вам это обещаю. Но как тогда быть с вашим опознанием потерпевшей Кругловой? И с боевым ножом, который у вас обнаружен?

А действительно – как?