Ненависть и месть - Сергей Зверев

Исаак Лазаревич достал из железного несгораемого шкафа за спиной бутылку «Метаксы», поставил рюмки, разлил по тридцать граммов ароматного, пахнущего мускатом напитка.

Айзеншток, несколько мгновений подержав рюмку в ладонях, выпил коньяк и попросил у Копельмана сигарету.

– Ты же не куришь, – удивился тот.

– Глядя на тебя сегодняшнего, не только закуришь.

Не очень умело прикурив сигарету от огня зажигалки, Айзеншток затянулся и тут же закашлялся. Погасив сигарету, он некоторое время молчал.

– Может быть, ты прав… Может быть, и правда, плюнуть на все эти глупости и уехать куда-нибудь подальше, в теплые края?

– Только не в Хайфу.

– Да, – вздохнул Айзеншток.

В ходе беседы ему постепенно передалась грусть, владевшая прежде Исааком Копельманом.

– Палестина, конечно, наша родина, но давай посмотрим правде в глаза, Изя. Кому мы нужны в этом ортодоксальном, давно устоявшемся обществе?

– Фима, я согласен с тобой как никто другой. Но и здесь жить становится все тяжелее. У меня кругом неприятности. Цех стоит, Дрейер собирается упаковывать манатки, люди на автомобильных заправках нервничают. Ты представляешь, Фима, трое уже подали заявление об уходе.

– Как? – ахнул Айзеншток. – С таких хлебных мест?

– Да, и это не шутки.

– И чем же они мотивируют?

– Все боятся.

– После того случая на бензоколонке Гриши Володина?

Кивнув, Копельман издал звук, похожий на всхлипывание.

– И я их ничем не могу остановить.

– Повысить зарплату не пробовал?

Исаак Лазаревич возмущенно поджал губы.

– Я никогда не поддамся на такой шантаж, – с неожиданной решимостью отрубил он.

– А как же Дрейер?

– С ним я смогу договориться.

– Деньги?

– Фима, ты всегда сводишь разговор только к деньгам. Откуда у тебя такая привычка?

Айзеншток пожал плечами.

– Чем же можно еще удержать Семена Семеновича, кроме как деньгами?

– Ты забываешь о семейных узах.

– Я не знал, что он твой родственник, Изя.

– Дрейер никогда не был моим родственником, но его сын не спускает глаз с моей Сонечки. Ведь Семен Семенович не желает зла своему сыну. Он никуда не уйдет, по крайней мере, до тех пор, пока этого не захочу я.

Копельман еще налил коньяку себе и своему собеседнику. На сей раз Ефим Наумович пил медленнее, маленькими глотками, смакуя благородный и очень дорогой напиток.

– Бедная Сонечка, – шмыгнул носом Копельман.

– Что, у нее тоже какие-нибудь неприятности?

– Директор музыкальной школы уперся и не хочет выпускать ее с хорошими отметками. Он говорит, что Соня неталантлива и с сольными концертами выступать не будет никогда.

– Он что, Эмиль Гилельс, или ты ему мало заплатил?

– Он отказывается брать деньги, этот старорежимный фанатик.

– Ну и плюнь ты на него. Выдашь Сонечку за сына Семена Семеновича, она нарожает тебе внуков и никогда не будет вспоминать об этой музыкальной школе.

– Я бы и рад, но Миррочка…

При упоминании о супруге Исаака Лазаревича в кабинете Копельмана воцарилась тягостная тишина.

– Но не это самое главное, Фима, – понизив голос почти до шепота, уверил Исаак Лазаревич. – В последнее время мне решительно не нравится поведение Григорьева.

Айзеншток едва не поперхнулся последним глотком коньяка. Глаза его в ужасе вытаращились, благообразное лицо изменилось до неузнаваемости. Неуютно заерзав в кресле, он оглянулся на дверь.

– Я что-то не пойму, Изя. Ты хочешь сказать, что такое сотрудничество тебя больше не удовлетворяет?

Копельман молча кивнул.

– Я не знаю, Изя… А как же мой ресторан?

– Над этим я сейчас думаю.

– Изя, ты серьезно?

– Разве я похож на шутника?

Айзеншток с видимым удивлением покачал головой, потом встал с кресла, поставил на стол пустую рюмку из-под коньяка.

– Тогда, пожалуй, я пойду. И знаешь, Изя, что я сделаю сегодня, вернувшись домой?

– Не знаю.

– Я найду адреса всех моих родственников в Америке.