Редкая птица - Петр Катериничев

Я сижу на козырьке крыши, обхватив рукой архитектурное излишество в виде кегли. Леночка сгоряча вышла со мной на балкон, но вернулась – захватить кое-какие вещи и документы. Ветерок пахнет морем, и родятся стихи:

Как горный орел на вершине Кавказа. Ученый сидит на краю унитаза…

Ученый – это я. И судя по дерьму, в которое я вляпался, это унитаз бесплатного общественного сортира. Правда, стихи я, похоже, сплагиатил. Ну да автор неизвестен, так что вполне сойдут за мои. У нас, ученых, так принято.

Леночки не было минут пять, я уже скучать начал. Не удивлюсь, если она подкрашивает сейчас ресницы. Если человеческая душа – потемки, то девичья для меня – полный мрак. Особенно ночью.

– Эй! – Леночка появилась на балконе и машет мне рукой.

Держусь за «кеглю» парапета, другую руку протягиваю ей и рывком втягиваю на козырек.

– Ой, – морщится она, – руку выдернешь! По чердаку веду ее за собой. Она несколько раз спотыкается:

– Дрон, помедленнее, не видно же ничего!

– Это – кому как. Я, похоже, могу пересчитать шляпки гвоздей на дальней стенке.

Спускаемся без особых приключений. Еще одна приятная особенность «сталинок»

– хоть из пушки пали, никто ничего не услышит. В хрущевской пятиэтажке мы бы перебудили не только крайний подъезд – весь дом. Хотя часть граждан приняла бы перестрелку за отзвуки боевич-ка по кабельному ТВ.

Проходим дворами к «волжанке», садимся. Проезжаю всего несколько домов и закатываю машину в тихонький дворик между гаражами.

– Почему мы сюда приехали? – Похоже, страх вернулся к девушке, и смотрит она на меня подозрительно.

– Нервы. Выпить нужно. Потом поболтаем. Тебе есть что рассказать?

– Есть. – Девушка напряжена, смотрит в одну точку. Я делаю глоток прямо из горлышка.

– Поищи «тару» в бардачке.

Лена извлекает маленький пластмассовый стаканчик.

– Посмотри, может, еще один? – Я беру у нее шоферский «лафитник», девушка запускает обе руки в бардачок, внимательно исследуя содержимое, а я совершаю антиобщественный поступок: с моей ладони в стакан с коньяко" соскальзывает струйка бесцветных кристалликов.

– Нет, больше нету. – Девушка поворачивает ко мне лицо.

– Держи, – подаю ей напиток.

– Заесть нечем?

– Обижаете, мадемуазель. – Извлекаю из кармана сэкономленную от ужина шоколадку. – Роскошно?

Она надкусывает, двумя глотками выпивает коньяк, снова жует шоколад.

– Шоколадка вкусная, а вот коньяк – все-таки – дрянь.

– Так шоколадка нашенская, с орехами. Их «Сникерс» супротив нашего «Рот-Фронта», все одно что плотник супротив столяра…

Цитату из чеховской «Каштанки» она уже не услышала. Выключилась. Теперь может проспать часов десять. Ну да я надеюсь разбудить ее раньше.

Что и говорить, кавалер я коварный – использую «беспомощное состояние потерпевшей». А что делать?

Короче, осматриваю спортивную сумку, которую девушка прихватила с собой. К моей радости, не обнаруживаю в ней ни «трехлинейки», заныканной с полей сражений, ни даже «паленого» «пээма». Белье в полиэтилене, новенькие кроссовки, джинсы, курточка, пачка денег… Никакого криминала. И – никаких документов.

Заботливо укладываю девушку на сиденье, сумку – под голову, захлопываю машину. Подобно любому закоренелому меня тянет обратно, так сказать, на «место совершения». Но движет мною вовсе не маниакальная идея: просто, как булгаковского Буншу, «мучат смутные подозрения».

Через десять минут я у того же домика. Снова лезть на крышу – полный облом, идти, как все люди… В том-то и беда, что «как все люди» я был с утра, пока меня не потревожил похожий на катафалк громила. Так что стою в палисаднике и нерешительствую. Вроде тихо. Да к тому же всю жизнь во дворике не простоишь.