Макарыч - Эльмира Нетесова

— Стой, Колюшко! Стой! — Акимыч рванулся было за ним и вдруг тихо осел на пол.

Макарыч испугался не на шутку. Вначале кинулся за Колькой, но от двери вернулся, громко топоча, к Акимычу. В раскрытых глазах старика таяла жизнь. Широко раскрывая рот, он пытался продохнуть. Тут Марья с водой подоспела.

Трудно, долго отхаживался Акимыч. А придя в себя, спросил о Кольке.

Тот сидел у ключа. Всхлипывал.

— Пошли, внучок, тут и потонуть просто.

— Я уже тонул в нем. Разве ты не помнишь?

— Как же, — улыбался Акимыч и погладил внука по голове. Задержался на затылке. Нащупал родинку: — Вот и нашлись мы. На што ревешь? Неладно то. Ишь, оно все по-умному в судьбине-то. Кто-то потерял, другой нашел, каждому своя планида.

Макарыч курил, до боли в зубах прикусив мундштук трубки. Нервными зайчиками перекатывались желваки.

«Угораздило жа, дурня, поторопитца. Забереть ен у мине Кольку. Сам ево и привез. Што ж теперича сделаитца?»

— У меня останься. Утехой будешь. Кто ж ведал, што он шелапуга да прохвост. И я оплошал. Зря тогда отдал тебя. Негоже в приемышах. Мне ты родной. Не забижу.

— Я не приемыш. Я Касюгин. Приемышей сыном не зовут! Макарыч любит меня! Вот! Я чуть под поезд не попал, да он выручил. К себе привез. Мы уже давно вместе. А тот здесь, неподалеку работает. Звал меня. Нашел дурака! В тайге уголь ищут. Он Макарыча хотел к себе в проводники сговорить. Даже к нам в зимовье приходил. Только выгнал его отец. И поделом. Незачем ему у нас показываться.

— Я-то при чем? Он и тебя, и меня кинул. Давай хоть вместе станем. Што нам до нево?

— А где ты был раньше? Когда мама умерла?

— Почем мне про то ведомо?

— Хорошо звать, когда я вырос. Раньше никому не нужен был. Теперь и тот меня звал. Они с Макарычем подрались из-за меня даже.

— Вот лихо-то, а ведь и мать твоя мне не знакома. У нево тех баб не мене, чем кур у петуха. Бабником он смальства стал. Всех девок в селе поиспортил. В каво такой кобель удался — ума не приложу! Все боялся, што зашибут ево за это насмерть. Люду, погодкам своим, в глаза из-за нево срамно было глянуть. Никаково удержу он не ведал. В нашем роду однолюбы были. Еще выхаживал его. Обидеть боялся. Мачеху не вел. Потому как Василинка, самая наикрасшая мне, с памятью о ней и помру. — Сник Акимыч, отвернулся, погрустнел. — А он — всех обижал.

— Ему за то ответ держать придется на том свете.

— Что тот свет? Он тут живет сладко. Мертвому какая разница? Ни в Бога, ни в черта не веря. Он и меня высмеивал, когда я крестился.

— То-то дурной.

— Да хватит. Ну его. Не хочу вспоминать. Лучше б такой умер.

— Не бери грех на душу. Да не изводись, пошли-ка в избу, — потянул старик Кольку.

В избе тот сразу прижался к Макарычу. Вцепился, как когда-то, в его руку. В лицо заглянул:

— Я насовсем твой?

— Истинно мой.

— Домой хочу.

— По свету отправимси.

— Сейчас.

— Дорога паршивая. Марье плохо станет. Погодим малость.

Колька с тяжелым вздохом сел рядом. А у Макарыча с души ком свалился. Понял: не сговорил, не сманил Акимыч пацана.

Марья приготовила Кольке постель. Позвала. Тот лег. Но не уснул. В избушке словно что-то надорвалось.

— Може, перетолкуем? — предложил старик Макарычу.

Вдвоем они вышли из избы.

— Ты внучонка оставь.

— Не сума переметная. Дите. Свой разум имеет. К мине привык. Тя позабыл. Отдать не могу.

Прикипел к ему. Да и на што тибе? Ученье мальцу надобно.

— Я выучил своево. Себе ж на шею.

— Оне разный, потому не обессудь. К тибе Кольку не тянет.

— Почему ты хулишь меня? Почитай, сколь годов минуло? Осмотреться ему надо. Тебе-то нынче легше. Марья есть. А у меня?

— То Господь рассудит. Схочет, нехай останетца, — дрогнул голос Макарыча.

— Не уломал я. Ты подмогай. Марью-то тебе я сговорил. Колька-то мне все ж свой, кровный. Иль души в тебе нет?

— Будя! Как сам порешит. Силом мил не станешь, — рубанул Макарыч.

Взъерошенные, что коты после драки, вошли они в избу.

Марья не спала.

— Тихо! Плохо парню-то, жар у него появился. В горячке мается.

Все склонились над Колькой. Во сне он тихо постанывал. Лоб и волос взмокли.

— Скорей, Серый! Отец, погоди меня! — закричал он неожиданно громко.

— Пробудить надо. Снадобья дам. Нехай охолонет.

— Колюшко, — тронул за плечо Макарыч.

Тот враз открыл глаза. Глянул непонимающе.

— Подымись-ко.

Акимыч достал из-под стола запыленную банку. Налил из нее. Протянул мальчишке.

— Не хочу.

— То женьшень. Попей маленько.

Сделав несколько глотков, мальчишка подозрительно оглядел всех и спросил:

— А что это вы так смотрите?

— Хворый ты, — сказал Акимыч.

— Не верь ему. Я не больной. Он нарочно. Оставить меня хочет, — Колька рванулся к Макарычу.

— Охолонь, не оставлю. Поутру поедем. Спи.

Акимыч всю ночь просидел около спящего

внука. Гладил ершистые волосы и беззвучно прощался с внуком.

«Хоть свидеться пришлось и на том тебя благодарствую. Верно, больше не доведется. Годы поедом силы поели. Перед кончиной за твое здравие помолюся. Охолодел ты и ко мне. Знать, и на могилу не придешь. Ну да Господь с тобой. Коль душа холодна — родство не подмога. Да сохрани тебя судьба от лихих людей, да от хвори», — думал Акимыч.

Заглянуло в окно серое утро. Неприветливо царапался в стекла нудный дождь. В тайге стыли деревья, стыла трава.

— Погодили б. Што в непогодь маяться, — просил Акимыч. — Марья ногами изведется в пути. Ее пожалейте.

— Поедем, — вмешался Колька.

— Чем обидел тебя? Не гнушайся домом моим. Ты свой в нем. Поспеешь меня покинуть. Може, не приведется боле, в остатний час свиделся.

— Марья, как ты? — спросил Макарыч.

— Подождать бы.

Колька отвернулся к окну, он никого не хотел видеть. Понял: тетка предала его. Но перечить не стал. Акимыч растопил печь. Марья стала готовить завтрак. На сытый желудок Макарыч рассказывал о своей жизни.

— Помню, как опосля каторги на волюшку вы шел да в магазин забрел. Глядь, а там масло коровье. Купил два фунта. И тут же слопал. Без хлеба. Баба торговка на мине, как на бешенова пса глядела. Прямо в рот. Чудо ждала. Оно и приключилось. Только с другова конца. Видать, брюхо от жирнова отвыкло.