Сезон охоты на людей - Стивен Хантер

* * *

Такое впечатление, будто он угодил в суп.

Вокруг не было ничего, кроме облаков, видимость мгновенно упала до нуля. Он пробирался сквозь облако и чувствовал, как его пропитывает влага. Влага осела на его куртку, и белая водоотталкивающая ветронепроницаемая поверхность арктического полевого обмундирования заблестела. Его ресницы слиплись от сырости. Темно-серый ствол винтовки покрылся мелкими каплями.

Очки ночного видения нисколько не помогали, показывая со всех сторон ровный зеленый фон.

«Брось их, – сказал себе Боб. – Избавься от них. Полное дерьмо!»

Но он только сдвинул их на лоб: очень может быть, что, когда он вылезет из этой каши, очки потребуются ему для того, чтобы искать дорогу среди скал, или еще чего-то в этом роде.

С винтовкой через плечо он пробирался вперед, напрягая все силы, чтобы не снижать темпа. Но теперь почва стала более скалистой, а он не мог видеть достаточно далеко для того, чтобы выбирать верный путь через сбегающие вниз расселины, забитые снегом извилистые проходы между скалами, все чаще встречавшиеся пучки какой-то растительности, которым облепивший их липкий влажный снег придал невероятные, кошмарные формы. Впереди отдельным предательским облачком клубился выдыхаемый им пар.

Он упал. Снег набился ему в рот, попал под меховую куртку. Прооперированная нога болела так, словно рану раздирали когтями. Он трясся всем телом.

«Встань, черт тебя возьми!»

Боб поднялся на ноги, вспоминая другой темный туманный и сырой день. Это было так давно, как будто происходило в какой-то другой жизни. В тот день он был таким наэлектризованным, все его рефлексы были живы, он двигался и действовал естественно, словно животное, словно тигр, и, как он теперь понял, втайне любил такое свое состояние.

Теперь он чувствовал себя старым и медлительным, утратил координацию движений. Его одолевали холод и сырость. У него болела нога, особенно бедро. Боль в бедре становилась все сильнее, и Боб понял, что от удара разошелся только-только начавший заживать разрез выше колена, сделанный там, где все эти годы сидела в глубине кости, одевшись соединительной тканью, пуля Соларатова.

На него снова накатила ярость, горячий алый поток, безумная, всесокрушающая ненависть.

«Боже, помоги мне, – взмолился он. – Боже, помоги снайперу».

Он бежал все дальше вниз, выскочил на светлое место и какое-то мгновение думал, что наконец-то выбрался из облаков, но уже в следующую секунду понял, что это ему только показалось.

* * *

Снег!

В сером рассветном освещении снег казался гигантской кучей... чего? Самой мягкости! Ники представила себе ванильное мороженое, наваленное повсюду огромными белыми кучами, достаточно плотное для того, чтобы подхватить ее и удержать на поверхности, когда она прыгнет в него. Она кинулась в сугроб, но ощутила только холодное жесткое прикосновение, а в следующее мгновение всюду, где снег соприкасался с открытой кожей, побежали струйки ледяной воды.

Ники захихикала от восхищения.

– Мама! Это так здорово!

– Милая, не отходи далеко. Я пока еще не могу пойти с тобой. Через несколько минут появится солнце.

– И-и-и-и-и-и-и-и! Я хочу кататься на санках!

– Нет, детка, подожди немного. Пусть сначала встанет тети Салли. Если с тобой что-нибудь случится, я не смогу добраться до тебя.

Девочка бежала по колено в снегу, пропустив мимо ушей последние слова матери. Санки были в сарае. Она точно знала где. Сарай – вернее, бывшая конюшня – был пуст, но сани стояли там, в восьмом стойле, прислоненные к яслям. Она помнила их во всех мельчайших подробностях: это были старые санки с рыжими от ржавчины полозьями, с пробитым фанерным сиденьем. Ей надо было забрать их вчера вечером, сразу же после того, как объявили, что будет снегопад!

– Ники! – окликнула ее мать.

Ники обернулась и увидела мать. Та стояла на крыльце, завернувшись в большую меховую куртку, накинутую на плечи, и здоровой рукой прикрывала глаза от хлопьев снега, которые почти утихший ветер нет-нет да и швырял ей в лицо.

– Ники! Вернись!

Ее мать стояла на крыльце.

* * *

«Это она? Черт возьми, она это или нет?»

Женщина стояла на крыльце возле полуоткрытой двери. Спусковой крючок, на котором лежал его палец, так и умолял нажать на него.

Точка миллиметровой шкалы лежала точно в центре ее груди; рука нисколько не дрожала. Поза снайпера была идеальной. Adductor magnus был напряжен и надежно прижимал туловище к земле. От окончания войны его отделяло одно усилие в два килограмма. Ни холода, ни страха, ни дрожания руки, ни сомнений, ни колебаний...

Но... Она ли это?

Соларатов видел ее лишь однажды, через прицел с расстояния в 722 метра, и то в течение одной-единственной секунды. Поэтому он не мог с уверенностью ответить на собственный вопрос. Женщина завернулась в пальто, и одна рука была не видна. Может быть, это означало, что невидимая рука загипсована, а может быть, не означало ничего. Так надевают пальто, когда не хотят просовывать руки в рукава и застегивать пуговицы. Кто угодно может одеться таким образом, на минутку выйдя из дома.

Женщина повернулась и скрылась за дверью.

Он выдохнул.

– И-и-и-и-и-и-и-и! – донесся издалека восторженный детский визг.

* * *

– И-и-и-и-и-и-и-и!

Этот звук был таким далеким, слабым, чуть слышным. То ли случайный порыв ветра донес его сюда, то ли Божья благодать.

Но он мог означать только одно: «Мое дитя».

Несмотря на расстояние. Боб безошибочно узнал этот хрипловатый тембр, эту бьющую через край жизненную энергию, этот не сознающий себя героизм. Этот дух. Черт возьми, в его девочке столько пыла! Она унаследовала это от своего деда; вот уж пылкий был человек!

Она находилась где-то слева, очень далеко. В той стороне не было видно ничего, кроме неровной земли, да и то лишь на несколько шагов.

«Пропади оно пропадом!» – подумал Боб.

Он снял с плеча винтовку и, быстро передернув затвор, перевел ее в боевое положение, дослав в патронник один из 0,308-дюймовых патронов «федералс примо».

Он бежал, и бежал, и бежал.

Он перепрыгивал через камни, наращивая темп, его ноги взметали снежные вихри, каждый из которых отнимал дополнительную порцию энергии. Сердце и легкие работали на пределе, и ровное дыхание сменилось сухими всхлипываниями, при каждом из которых его гортань обжигало, словно огнем. Однако он еще прибавил ходу, он бежал; а когда он вышел из скального лабиринта, склон сделался круче и ему пришлось замедлить шаг, чтобы не упасть, но он стал двигаться прыжками и снова набрал скорость, и все это происходило за гранью возможностей его организма.