Русская рулетка - Валерий Поволяев

Не думал Таганцев, что сегодняшнее чаепитие окажется самым душевным и добрым, больше не удалось ни посидеть, ни поговорить о прошлом.

Дни полетели один за другим, забот было полно: и в СНК по Сапропелевому комитету и по подпольной организации. Таганцев был доволен собой, настроение выровнялось, в квартиру на Спиридоньевской он приходил поздно и говорил Якубову, тщетно пытающемуся заснуть под клетчатым толстым пледом:

— Привычка — вторая натура, что ни говори! Я привык к Питеру, там сейчас ночей нет, день длится почти до утра, время резиновое — тянется, тянется, тянется! В один день можно уложить очень много, а здесь — нет. Вроде бы день долог, вроде бы ничто не предвещает конца, а вдруг — на тебе, темнота! Конец. Как во всемирной истории. Потопа не хватает. И дела не сделаны, а досада гложет и ощущение неудовольства такое сильное, что охота снова отбыть в Питер. Я не обижаю тебя?

— Нет! — шевелился под пледом Якубов, тёр мягкими руками глаза. — Всё правильно, всё — правда! Но, замечу, у москвичей, приезжающих в Питер, ощущение то же самое. Не обратное, а то же самое.

— Всё дело в том, что мы привыкли к нашим городам. И считаем их столицами. Даже крестьянин Кривопупенков свою захудалую деревню Нижний Лотошок считает столицей России.

Стараясь ступать как можно тише, Таганцев проходил в свою комнату, ложился под простынь. В окно смотрели мелкие городские звёзды, хоть и мелки они были и невзрачны, а в северном городе Петрограде звёзды ещё мельче, ещё невзрачнее — острые, колючие, разве что только не кусаются.

«Хорошо всё-таки у Якубова», — отмечал Таганцев и быстро засыпал. Бессонницей, как Якубов, он не мучился. Из Питера новостей не было никаких — на связь сам он не выходил, да и связываться было трудно, проще скатать на поезде и вернуться обратно.

Через несколько дней утром в квартиру номер четыре по Спиридоньевской улице, двенадцать, пришёл почтальон, — степенный чахоточный мужичок в пенсне, похожий на Чехова, с седеющей аккуратной бородкой и слезящимися глазами. Якубов открыл ему дверь, пропустил.

— Вы гражданин Таганцев? — спросил почтальон.

— Нет, я гражданин Якубов.

— А где гражданин Таганцев?

— Он… — Якубов замялся: Таганцев ему не рассказывал, где бывает, чем занимается, с кем встречается. Уходил Таганцев рано, приходил поздно. — У него — служба-с! А может, и просто прогуливается, воздухом дышит. Не знаю, право!

— Гражданину Таганцеву — телеграмма!

— Давайте, я за него распишусь!

— Только передайте её гражданину Таганцеву лично, телеграмма очень странная, — почтальон поверх пенсне подозрительно глянул на Якубова, запустил под стекляшки пальцы и вытер глаза. — В высшей степени!

— Не тревожьтесь, не беспокойтесь, — Якубов выпроводил почтальона на улицу, телеграмму бросил на стол и до прихода Таганцева забыл о ней.

В этот раз Таганцев появился в доме чуть раньше обычного.

— Совсем закрутили дела, — он нервно помял руки, — всем нужен хлеб, топливо, вода, керосин, нет в России такого человека, которому ничего бы не было нужно, — он снова помял руки, вроде бы озяб Таганцев, хотя на улице было тепло. — С каким удовольствием я выпил бы сейчас твоей роскошной копорки.

— Одну минуту, минуту… — заторопился Якубов, вспомнил про почтальона. — Тебе телеграмма! На столе, кажется, лежит. Или на книжной горке.

— Да-а? — Таганцев почувствовал, что внутри у него всё тупо сжалось, свернулось в комок, пальцы неожиданно затряслись.

Он так разволновался, что даже не смог прочитать телеграмму, — листок перед ним запрыгал, задёргался, дрожь в пальцах невозможно оказалось унять. Таганцев прочитал телеграмму лишь когда положил её на стол.

«Разыщите немедленно, передайте Володе Сапропельскому. Бабушка тяжело больна. В его квартире карантин. Папа, мама беспокоятся. Телеграфируйте день выезда. Встречу. Ваш Сланцев».

Сланцев — это Перфильев. Доверенный человек Борис Иванович Перфильев, которого мало кто знает в «Петроградской боевой организации». В квартире — «карантин». Карантин означает, что дома, на Литейном, — чекистская засада. Комок, возникший внутри, неожиданно оброс колючками, стал холодным. Руки продолжали дрожать, пальцы приплясывали. Таганцев взял телеграмму со стола, руки не смогли удержать её — телеграмма бумажным голубем выпорхнула из пальцев.

— Что же это такое делается? — потрясённо прошептал Таганцев.

В принципе он готов был к провалу, много раз прокручивал эту ситуацию в мозгу, рассчитывал собственное поведение, но никогда не думал, что будет чувствовать себя так плохо, потерянно, раздрызганно, — ничего не собрать. Таганцев чувствовал, что он разваливается, и нет силы, что могла бы помочь ему.

— Ну, что там? — выкрикнул Якубов с кухни. — У тебя что, до сих пор жива бабушка?

— Да! — преодолев себя, сказал Таганцев.

— Не знал!

— Древнее создание, сотканное из воздуха, — голос Таганцева дрожал, он ничего не мог поделать с собой. — Дунь — рассыплется! И, естественно, свои принципы, свои заботы, своя жизнь.

— Мы отстали от того времени!

— Быть может, быть может…

— Ну как же, Володя! Ты посмотри, что творится за окном, ты посмотри на нашу жизнь! Разве это жизнь?

— Ты прав, — Таганцев пробовал справиться с собой, со своими руками, с голосом — всё безуспешно: то, что он когда-то пробовал представить себе в мыслях, прогнозировал, совсем не соответствовало тому, что было на самом деле. — Это не жизнь. Это даже не существование.

— Разброд, разруха, потеря идеалов, террор!

— Измельчание разума!

— Измельчание человека!

— Ты знаешь, мне надо ехать!

— К бабушке?

— Да! Я же говорю — древнее создание! Ни на минуту нельзя оставлять без присмотра!

— Представляю, сколько ей лет! — отозвался с кухни Якубов. — Бабушка — это настоящая бабушка или бабушка — это матушка?

Таганцев прикусил губу — ведь если это настоящая его бабушка, то ей должно быть не менее ста двадцати лет, если матушка, то Якубов явно знает, что с матушкой Владимира Николаевича, поэтому он ответил как можно небрежнее:

— Да не моя это бабушка, чудак-человек! Матушка моей жены. Приехала в Питер на несколько дней — у неё что-то с лёгкими, задыхаться у себя в деревне стала.

— Астма?

— Пока не знаю. Но раз тяжело больна, значит, что-то серьёзное. Я определил её к профессору Иевлеву.

— Знаю такого! — воскликнул Якубов.

Таганцев посмотрел на свои руки — пальцы продолжали трястись. Недовольно поморщившись, он снова взял телеграмму, пальцы опять не удержали лёгкого листка бумаги, телеграмма бессильно шлёпнулась на стол. Таганцев с тоской подумал, что в таком состоянии он даже собраться не сможет. Едва слышно застонал, прикусил стон зубами — собираться всё равно надо было. И чем быстрее — тем лучше. Немедленно! Чекисты — люди цепкие, может быть, они уже проследили путь телеграммы и теперь едут сюда, а Перфильев уже даёт показания где-нибудь в глубоких бетонных подвалах.