Дымовое древо - Денис Джонсон

– Да. Да. Да. Давайте посмотрим правде в глаза.

– Выпьем же за «Фартовых засранцев»!

– Что за «Фартовые засранцы»?

– Все мы тут фартовые засранцы, потому что вывозим около пяти патрулей в месяц на полностью дружественной территории.

– Около раза в неделю, ага, а в остальное время просто не отсвечиваем.

– Это наша священная обязанность. Дай-ка мне бамбучину.

– Чего?

– Курева. Сиги есть? Чтобы курить. Курнуть охота.

– Ладно. Вы тут сигареты «бамбуком» зовёте?

– Вот ведь в чём засада: пока ты не на дежурстве, то тратишь своё же жалование – это реально ужасный недостаток.

– Потому что – я серьёзно – посмотрим правде в глаза…

Барной стойкой служил столик у морозильника. На нём стоял переносной проигрыватель, тут же имелась стопка пластинок и барная игрушка, называемая гелевой лампой – янтарного цвета банка, в которой можно было понаблюдать за непостижимыми, почти цикличными, но никогда не повторяющимися движениями светящегося жидкого воска в тёплом масле. Над записями властвовала девушка с красным педикюром. Заказы не принимались. Если спросить у неё, как её зовут, девушка отвечала: «Какое имя тебе нравится? Буду называться, как ты захочешь».

В воздухе тучами роились мошки и комары. Папа-сан гонялся за ними с мухобойкой и баллончиком инсектицида «Рейд».

«Туннельные крысы» напились и несколько раз по-братски проставились – отчего, впрочем, страху перед ними меньше не сделалось. Только один среди них был негром, но изъяснялись они все как настоящие угольки из гетто. Рассказывали всякую жуть. Философствовали. Мы ползём по туннелям, бог с нами, чёрт с ними. У каждой божьей твари есть свой туннель, чтобы по нему рассекать.[68] Они пили и пили, пока их глаза окончательно не утратили живой блеск, но по всем другим признакам было и не сказать, что они пьяны, разве что одному приспичило отлить, и он справил нужду, не расстёгивая ширинки и не вставая из-за стола – фактически прямо на свои же ботинки… Нечасто можно было тогда увидеть, как белые и чёрные зависают друг с другом… Люди ещё цеплялись за условности…

* * *

Минь понимал разочарование Шкипа, но события обрушились на голову, как тайфун, а фигура полковника, дяди Шкипа, заметно выделялась на окружающем ландшафте. Было логично искать убежища подле него. Если полковнику угодно было задвинуть племянника подальше – что ж, тем лучше. Благодаря полковнику юноша и сам больше не летал на реактивных истребителях и получил причину надеяться, что, может статься, переживёт войну. В настоящее время он водил только вертолёты, и только для нужд полковника. Он часто расхаживал в гражданской одежде и много свободного времени проводил в Сайгоне. Там у него имелась подруга, госпожа Кам, католичка, и по воскресным утрам он ходил с госпожой Кам на мессу, а воскресные вечера проводил у неё дома в обществе её многочисленной родни.

Полёты требовали концентрации, она выматывала мозг. Эта поездка в качестве пассажира чёрного «шевроле» ему очень нравилась. От тебя ничего не требуется – сиди себе, разглядывай испохабленные пейзажи по сторонам трассы 22 и думай о госпоже Кам.

Дядя Хао уже уведомил Миня, что мистер Шкип владеет вьетнамским. В силу этого обстоятельства они с дядей, везя американца в его новое жилище в районе Забытой горы, много не говорили. Минь ехал на переднем сидении, а Шкип – сзади, рядом с одним из своих ящиков. Дядя вёл: обе руки на руле, взгляд вперёд, на лице – глубокая сосредоточенность, рот приоткрыт, как у ребёнка. По чёрной крыше «шевика» барабанил дождь – гроза нагрянула из ниоткуда, как-то рановато в этом году. Дядя Хао попробовал завязать беседу по-английски, но мистер Шкип отвечал ему с неохотой.

– Наверно, нам лучше помолчать.

– Ах, друг мой Хао, – сказал Шкип, – этот дождь вгоняет меня в тоску.

Минь попробовал было и сам испытать свой уровень английского:

– Хорошо научиться радоваться в дождь. Тогда будешь много радоваться, потому что здесь часто бывают дожди.

По-английски это суждение прозвучало довольно глупо.

Дядя нажал на тормоза, и Минь мысленно подготовился к столкновению: прямо по курсу переходил дорогу водяной буйвол. Грузовой автофургон, ехавший навстречу, врезался в животное, а потом, похоже, отскочил, наткнувшись на его толстую шкуру, и остановился боком посреди разбитого дорожного покрытия.

Буйвол опустил голову, словно бы пытаясь что-то вспомнить, несколько секунд простоял неподвижно и сошёл с дороги в высокую траву, мотая рогами из стороны в сторону и покачивая задом – так, будто по бумажному пакету изнутри по очереди молотили два кулака. Хао обогнул заглохший автофургон, а зверь растаял за стеной дождевых струй.

Как только они съехали с трассы 22, начались плохие, почти непроезжие дороги, но пока дядя крутил баранку, они избегали участи завязнуть в грязи.

– Когда подъедем к большому прогибу, – сказал Хао, – буду спускаться быстро, потому что надо будет подниматься по другой стороне.

– Большой прогиб – это что такое?

– Дорога под гору вниз и потом в гору вверх. А на дне там грязь.

– Понятно.

Они говорили по-вьетнамски.

Дядя Хао направил чёрный «шевроле» к долгому спуску, они прохлюпали через полную грязи лужу на дне прогиба и в один рывок вскатились на другую сторону, пока вершина не покорилась им практически полностью и впереди не осталось ничего, кроме неба. Шины потеряли сцепление и завизжали как призраки под пыткой, а «шевик» медленно заскользил назад. Остановились они только в самом низу, утопнув в глинистом иле сантиметров на тридцать. Хао вырубил мотор, и мистер Шкип сказал:

– Отлично. Вот и приехали.

Минь скинул сандалии, закатал штанины выше колена, запахнулся в прозрачный полиэтиленовый дождевик и доковылял до ближайшего крестьянского дома; хозяин дома проследовал за ним обратно до машины, рывками таща за носовое кольцо своего водяного буйвола, привязал верёвку к переднему мосту автомобиля и вытянул их из трясины.

Шкип вгляделся через заднее окно на место, в котором они только что завязли, и пробормотал по-английски:

– Из одной дыры да в другую.

Там, куда Шкип ехал, было не так уж плохо. У него будет газовая плита, некое подобие водопровода и канализации, вероятно, также парочка слуг. Если ему будет угодно, даже горячая ванна. Вилла, как понял Минь, принадлежала семье какого-то француза – врача, специалиста по нарушениям слуха, ныне