Флотская богиня - Богдан Сушинский

Госпиталь расположился на невысоком плато. С одной стороны к нему подступала выжженная осенняя степь, с другой — вечно штормящий, всеми ветрами пронизываемый залив Азовского моря.

Две шеренги выздоравливающих, а значит, подлежащих возвращению в действующую армию, выстроились на небольшом плацу, который в лучшие времена служил спортплощадкой санатория флотского комсостава, а в нынешние, госпитальные — местом ритуального прощания с умершими офицерами. Здесь же представители различных частей набирали для себя основательно обстрелянное пополнение.

Формально все построенные сегодня на плацу уже числились выписанными из госпиталя и причисленными к запасному полку, формировавшемуся на окраине поселка из таких же, как они. Но поскольку полк еще только начинал обустраиваться, подлаживая под свое существование складские помещения и домики базы отдыха, а бойцы требовались фронту немедленно, то очередную волну выздоравливающих даже не стали переводить в казармы, ибо размещать их пока что было негде. Наоборот, их только что перебросили на госпитальный плац.

Сжалившись над молоденькой Гайдук, прошедшей через две сложные операции и четырехнедельное лечение, главврач Христина Нерубай — грудастая, с рыжеватыми усиками над бледными губами, не замеченная в сердобольности — угрюмо изрекла:

— За то, голуба моя невенчанная, что годок себе внаглую приписала, и, природы не спросясь, подалась на фронт, война тебя, будем считать, уже наказала.

— Не меня же одну, вон сколько их! — попыталась оправдать свое госпитальное прозябание Степная Воительница, не уловив сути затравки к разговору.

Но, даже не взглянув на девушку, главврач пропустила ее слова мимо ушей:

— …Так что теперь, голуба моя, есть все основания комиссовать тебя из войсковых рядов с надлежащей инвалидностью, а значит, со всем, по этому случаю полагающимся довольствием и почетом, — она прямо в лицо дымила сидящей напротив нее Евдокимке. Самокрутки свои главврач наполняла не обычной солдатской махоркой, а каким-то едким, и, в понимании Гайдук, дурно пахнущим самосадом. — Тем более что и ефрейтора тебе вон присвоили. Чуть ли не в младшие командиры выбилась…

— Да вы что, товарищ подполковник?! — подхватилась Евдокия. — Зачем меня комиссовать? Какая еще инвалидность?! Я что, без руки или без ноги осталась?!

Главврач даже чуть-чуть приподнялась, словно бы усомнилась, действительно ли все названные части тела у раненой наличествуют, и, окинув ладную фигуру семнадцатилетней, «под ноль» стриженной красавицы, — тоже, как выяснилось, из казачек — демонстративно повела мощными плечами:

— Спасти тебя, дуру, хочу. Прежде чем ты без основного органа своего останешься, — выдержала паузу и только тогда, ехидно осклабившись, уточнила: — Без головы то есть. А не без того, о чем ты скабрезно подумала, голуба моя.

— И в санитарки госпитальные меня не нужно, как мне уже предлагали, — упредила Евдокия (к армейской беспардонности она уже понемногу стала привыкать). — Пусть, как всех, на фронт пошлют; в нашем госпитале знают, как я стреляю.

Главврач поморщилась, покачала массивной, в парике, головой:

— И пошлют, голуба моя невенчанная, — проворчала она, оставляя в госпитальном «деле» выздоравливающей Гайдук какие-то медицинские пометки. — Двух дней не пройдет, как пошлют… Кстати, госпиталь твой почти весь там, на днепровской переправе, и полег. Тебя чудом спасли. Благодаря главврачу вашему, капитану Зотенко — к слову сказать, моему бывшему стажеру.

О гибели на днепровской переправе почти всего госпитального обоза Евдокимка уже знала из письма Веры Корневой. Как знала и о том, что они с сестрой-хозяйкой Игнатьевной выловили ее на мелководье почти утопленницей и вместе с Зотенко увезли на единственной уцелевшей машине. К отходящему эвакогоспитальному эшелону, начальником которого оказалась Христина Нерубай, капитан уже пробивался с пистолетом в руке и криком: «Прекратить бузу! Дорогу носилкам! Перестреляю, к чертям собачьим!»