Соловей - Кристин Ханна

Река.

Она в паре кварталов, и на набережной растут деревья.

По узкой улочке Изабель прокралась к набережной, прячась за военными грузовиками, припаркованными вдоль тротуара.

В жизни она не передвигалась так медленно. Один шаг – вдох. Другой шаг – выдох. Последние пятьдесят футов до берега Сены, казалось, тянулись вечность, а затем еще и ступени к воде. Но вот и река. Канаты, которыми лодки привязаны к причалам, тихонько поскрипывают в темноте, волны шлепают в деревянные борта. Изабель почудились шаги наверху. Она замерла. Нет, все тихо. Она ждала, что вот-вот раздастся резкий голос, требующий показать документы.

Но нет. Показалось.

Прошла минута, потом еще одна.

Изабель опустила в черную реку узел с одеждой, а следом и жетоны. Вода бесследно поглотила улики.

Но Изабель все еще дрожала, поднимаясь на набережную, а потом и всю дорогу до дома.

У дверей квартиры она помедлила, поправляя влажные от пота волосы и сбившуюся блузку.

В гостиной горел свет. Отец, сгорбившись, сидел за обеденным столом, разложив перед собой бумаги. Как же он похудел и осунулся. Изабель вдруг сообразила, что не знает, где и как он ест. За все это время она ни разу не видела его за едой. Обедали они – как делали и все остальное – по отдельности. Раньше она думала, что отец питается объедками со стола оккупантов, но теперь засомневалась.

– Ты опоздала, – буркнул он.

На столе стояла бутылка. Полупустая. Еще вчера она была полная. Откуда у него коньяк?

– Немцы все никак не расходились. – Она положила на стол несколько банкнот: – Сегодня был удачный день. Смотрю, твои дружки из немецкого штаба исправно снабжают тебя выпивкой.

– Нацисты не из щедрых, – буркнул отец.

– Ну да. Поэтому приходится исправно служить им.

Странный звук, как будто что-то упало.

– Что это? – Отец вскинул голову.

И вновь звук, скрежет деревяшки о деревяшку.

– В квартире кто-то есть! – Отец встал.

– Папа, это глупо.

Но он уже выскочил из комнаты. Изабель поспешила следом:

– Папа…

– Ш-ш-ш.

С комода в прихожей он взял медный подсвечник, запалил свечу.

– Ты же не думаешь, что кто-то вломился к нам.

Отец, сдвинув брови, метнул на нее сердитый взгляд:

– Сколько раз повторять, чтобы ты помолчала. Придержи язык.

– Но почему…

– Заткнись! – Отец двинулся по узкому коридору прямиком к спальням.

Сразу за небольшим шкафом с верхней одеждой дрожащее пламя свечи осветило дверь в бывшую комнату Вианны. Пусто, только кровать, тумбочка и стол. Все на своих местах. Отец медленно опустился на колени и заглянул под кровать.

Удовлетворенный увиденным, направился в комнату Изабель.

Интересно, он слышит, как грохочет сейчас ее сердце?

Отец обыскал всю комнату – под кроватью, за дверью, за тяжелыми портьерами, закрывавшими окно во двор.

Изабель заставляла себя не смотреть в сторону гардероба.

– Убедился? – громко произнесла она, надеясь, что летчик услышит голоса и затаится. – Никого здесь нет. Ну правда, папа, работа на врага превращает тебя в параноика.

При свете свечи лицо отца выглядело изможденным и старым.

– Знаешь, тебе не повредит, если и ты начнешь бояться.

Это угроза?

– Тебя, папа? Или нацистов?

– Ты что, вообще ничего не замечаешь, Изабель? Ты должна бояться всех. А сейчас уйди с дороги. Мне нужно выпить.