Дневник офицера - Абу Сарсенбаев

уж как-нибудь их сама старуха спустит. Обратно — за молодой этой трусихой! Хватаю ее уже не под руки, а на руки и бегом к погребу. Но горящий «мессер» не ждет, собрался врезаться в землю чуть не рядом — пролетел на расстоянии вытянутого аркана, даже жаром повеяло. Взрыв! Земля подо мной качнулась, двор, дом, погреб залило таким красным светом, как будто включили красные прожекторы.

Смех смехом, а взрывная волна со мной не пошутила, она рванула запертые на засов ворота, распахнула их, подняла в воздух и швырнула прямо на меня. Хорошо хоть, что не сзади, а то бы прихлопнула! Успел бросить свою ношу и выставить вперед руки. Вторая волна подняла меня самого и швырнула к погребу, да так, что я боднул головой дверь.

Вот и получилось, что не я отнес эту женщину в погреб, а она втащила меня туда, или они это вдвоем со старухой сделали. Очухался уже в погребе. Увидел их обеих: старуха стояла надо мной с зажженой свечой в руке и капала на меня воском, потому что руки у нее плясали, и она никак не могла держать свечу прямо. В ушах звон, в голове стучит. Не хватало мне еще опять угодить в госпиталь! Сел. Держусь обеими руками за голову. Старуха что-то лопочет:

— Рус… Рус… Косоном! Косоном! Рус…

— Воды дайте, — говорю. — Есть вода?

Слышу — значит, не оглох. И говорю! Ладно — и то хорошо! В горле совсем пересохло. Вот проклятый дьявол. Как он меня шарахнул — сгореть, и то безвредно не мог! Югославы говорят, что очень злобные убийцы и после смерти продолжают убивать, вылезают по ночам из могил и сосут человеческую кровь; перегрызут кому-нибудь горло, напьются и опять к себе в могилу, до следующей ночи… «вурдалаки»! Сидел я, ругался скверными словами; а женщины ничего не понимают — гладят мне руки, поят меня из кружки… Я просил воды, а они мне дали виноградное вино.

Хорошее вино! Помогло. Встал. Земля только немного качается. Пройдет. Выглянул за дверь — темнота. Тихо. Сколько же это времени я без сознания пролежал?

Слышу во дворе голоса:

— Товарищ каптан! Товарищ каптан! Сюда нести велите! Погреб есть… Сюда!

Как будто тот самый старик мадьяр, который впустил меня в дом. По-русски объясняется. Значит, с нашими пришел.

— Воздуха в погребе мало, отец! Куда же в такую сырость раненую нести? Не жаль тебе дочку? Лучше в дом.

— Нет, нет! Еще бросать будут! Как тогда понесем?

— Ну, смотри, отец! Больной Воздух нужен — плоха она.

Еще один голос:

— Стекла все у них повылетали, товарищ капитан! Сквознячок кругом гуляет.

— Ничего! Заделают окна.

— Господин каптан! Все отдам! Пусть весь дом для раненых будет. Все раненых сюда неси. Только дочку в погреб. Очень прошу!

Иду на свет фонаря. Там человек пять наших и носилки… На одних та самая Анна. Сюда доставили из санбата? И комендант тут, который определил меня на постой.

— Здравья желаю!

— А, товарищ лейтенант! Не спите? Весело тут у вас было?

— Так весело, что чуть опять в госпиталь не угодил. Взрывной волной шарахнуло.

— Поймешь теперь, где тыл, где передовая. Всем хорошо. Вот вашу спасенную сюда несем — к отцу! Она, оказывается, дочка здешнего фельдшера. Старик чуть с горя не спятил…

И мой приятель, оказывается, здесь? Как его ручонка?

Мама Анна смотрит на меня во все глаза и опять начинает плакать. Говорит что-то отцу. Старик вдруг — бух на колени, кланяется до земли:

— До самой смерти не забуду! Косоном!

И опять — бух. Ой, как трудно объясняться с людьми, не зная языка. Ребята подняли наконец носилки и понесли их в погреб.

— Слушай, друг, больше чем до утра дочку там не держи! Нельзя ей под землей быть.

Не знаю, что он понимает: больше всего он, кажется, занят сейчас благодарностями. А приятель мой, оказывается, серьезный мужчина, ручка у него забинтована, по себе знаю, что болит, а он не плачет — бежит за носилками, гладит мать по голове:

— Аниа, Аниа!

Так «аниа» по-мадьярски — «мама»! А я думал, что ее Анной зовут.

…В доме — госпиталь, и мне опять некуда деться. Пошел к коменданту. Комендант приказал возвращаться «домой»: пока я заходил в санбат, фельдшер, оказывается, два раза прибегал, по всей деревне меня ищет.

Холодновато в комнате, но стекол на полу уже нет, и окна завешаны коврами. Теперь спать! Больше ничего не хочу — в голове мутится. Вдруг опять стук в дверь:

— Можно?

Старик.

— Можно.

Вошел с детьми.

— Раненых несут, товарищ лейтенант! Очень простите! Весь дом отдал под госпиталь! Самый вы у нас дорогой гость до конца моей жизни, но разрешите детей тут спать устроить? Они не будут мешать — сразу уснут. Вы их и не услышите.

— Давай, давай! Я не люблю один быть, не привык…

Красавица стелит детям и мне. Старик вносит какие-то вещи. Ребятишки доверчиво жмутся ко мне. Сразу теплее и бодрее сделалось. Девочка ревниво отстраняет мальчика, лепечет что-то вроде «мой, мой!». Смотрит на меня своими вишенками-глазенками. Забавная!

— Что она говорит?

Старик смеется:

— Спрашивает, можно ли вас поцеловать?

Поднимаю ее, целую в бархатную щечку. Очень довольна, обнимает меня одной рукой за шею и сверху вниз победно смотрит на брата. Сажусь, притягиваю к себе мальчика, ставлю его между колен:

— Как тебя зовут?

Старик отвечает за него:

— Шандор. А девочку — Марико.

— Шандор Петефи?

— Иген! Иген!

Смеется уже и она.

— Знаете нашего Петефи?

Начинаю по-русски читать те стихи, которые запомнил, про Дунай. Ну, теперь я уже признан своим. Осторожно меняю тему:

— А где отец детей? Муж вашей дочери?

Но вопрос, очевидно, неудачный — старик сразу сник, побледнел, едва выдавил из себя:

— Где теперь все мужчины? Там и он. Мобилизовали. Попробуй отказаться — расстрел!..

Голос дрожит. Дочка нагнулась над кроватью, не поворачивается. Старик говорит быстро, горячо:

— Один раз вызвали — не пошел! Второй раз — не пошел! Тогда за ним ночью пришли — забрали! Сколько горя!.. Сколько она, — он показал глазами на дочку, — слез пролила! Утром я в полицию побежал рано-рано… узнать, что с ним, где он… Два часа на улице прождал, пока начальник придет; пришел — как закричит. Скажи, мол, спасибо, что на фронт его отправили, а не повесили! Сам в концлагерь захотел?! Такой-сякой дезертира укрывал!..»

Вот, значит, какая у них история. Ребятишки — те ничего не понимают, я им нравлюсь, тащат меня каждый в свою сторону. Потом