Флотская богиня - Богдан Сушинский

Девушка неумело вспорола галифе, неловко обработала рану и принялась перевязывать. Рана оказалась неглубокой, пуля навылет прошла мягкие ткани чуть выше колена.

Стрельба в районе вокзала то затихала, то вспыхивала с новой силой. Через парк уже проходили красноармейцы, прочесывавшие окрестности госпиталя.

— Что тут у вас? — озлобленно прорычал какой-то сержант, на минутку приостановившись рядом с санитаркой.

— Не видите, что ли? — в том же тоне ответила Евдокимка. — Раненого командира перевязываю.

— Раненые — это потом; санитары и похоронщики пойдут вслед за нами, — обронил сержант и поспешил к бойцам, осматривавшим соседний дом.

— Только после боя обязательно обратитесь в госпиталь или в медсанбат, — посоветовала Евдокимка, помогая старшему лейтенанту подняться. — Операция не понадобится, но рана основательно загрязнена.

— Оказывается, в медицине ты кое-что смыслишь, — проговорил офицер, осматриваясь и прислушиваясь к тому, что происходит вокруг. — Вон, в сторонке, жилой дом, — указал он на крышу, выглядывавшую из-за высокой ограды.

— Не советовала бы заходить в него. Хозяйкой там — вредная и грязная старуха Фонюргина, которую, по-уличному, «Фу-Нюркой» кличут; злая и богомольная. Лучше отведу вас…

— Да не собираюсь я жениться на вашей, как ее там, Фу-Нюрке! Вон, бойцы только что проверили ее жилище. Помоги дойти до него, мне бы с часик отлежаться, а там…

С хозяйкой дома Евдокимка была знакома плохо. Нелюдимая, всегда неопрятная с виду, Фонюргина появилась в городке года два назад, чтобы присмотреть за больной родственницей. От нее она и унаследовала этот небольшой, неухоженный, как и сама хозяйка, домик. В городке ее считали полоумной сектанткой. По слухам, такие же сектанты помогали ей одеждой и едой.

Вот и сейчас она встретила незваных гостей, стоя лицом к иконе в углу комнаты, и, кажется, даже не оглянулась.

— Наверное, вы немного знаете меня: Евдокия Гайдук. Моя мать работала директором школы здесь неподалеку.

— Не знаю такой, — угрюмо ответила Фонюргина. — Ни тебя, ни матери. Чего тебе?

— Раненого командира нужно на несколько часов приютить, пусть отлежится. Фашистов уже отогнали, так что бояться нечего.

— В соседнюю комнату его, там лежанка, — сухим и жестким, почти мужским, голосом ответила старуха, усердно крестясь при этом. — Что фашисты, что коммунисты, все — отродье сатаны.

Когда, усадив раненого на лежанку в маленькой комнатушке, санитарка уходила, старший лейтенант придержал ее за руку и вручил свой кинжал, о котором она уже забыла.

— Это тебе на память от старшего лейтенанта Волкова. У пленного немецкого офицера отнял. Кстати, на конце рукояти — родовой герб его бывшего хозяина, барона фон Штубера.

— Даже так, барона?

— Не забудь — фон Штубера. Возможно, когда-нибудь этот кинжал спасет тебе жизнь, красноармеец Евдокия Гайдук.

— У нас, в полевом госпитале, мы называем друг друга «госпитальерами».

— Чудное наименование. Вы хотя бы знаете, что «госпитальерами» называли себя рыцари-крестоносцы, основавшие в Иерусалиме свой первый в мире рыцарский орден?

* * *

Как только санитарка ушла, Фонюргина появилась в проеме двери, освещенном утренним солнцем и, ни слова не произнося, сурово уставилась на привалившегося к стене офицера.

— Честь имею представиться: оберштурмфюрер СС…

— Вы уже представились, барон фон Штубер, — процедила старуха, переходя на немецкий. — Во время обмена любезностями с этой юной коммунистической стервой.

— В таком случае приведите себя в порядок, баронесса фон Юрген, — слегка улыбнувшись, окинул оберштурмфюрер фигуру старухи иронично-презрительным взглядом. — Спектакль с переодеванием окончен.

— Он будет окончен, когда германские войска войдут в город, — вскинула подбородок баронесса. — А пока этого не произошло, поскольку десант ваш разбит, а основные силы вермахта топчутся у западных окраин, — моя внешность служит лучшей защитой. Могу напомнить вам, оберштурмфюрер, что в перечне конспиративных приемов этот называется «щитом брезгливости».

— По-моему, на сей раз вы со своим «щитом брезгливости», баронесса, явно переусердствовали.