Завтра снова на фронт - Константин Михайлович Симонов

— Чем далее, тем здоровее, — сказал Лопатин и снова густо закашлялся. — Печень, черт бы ее драл, сколько лет мучила, взяла и прошла, язва, судя по тому, как водку пью, тоже зарубцевалась. Жду теперь, когда близорукость пройдет.

Он усмехнулся и, ткнув пальцем в пакет, который держал Артемьев, спросил:

— Ладно, не темните, моя, что ли? «На Среднем Дону». Да? Знаю, что ее к вам посылали.

— Ваша, — сказал Артемьев.

— Много повычеркали?

— Все, где приоткрывалась завеса военной тайны, — улыбнувшись, сказал Артемьев.

— А название оставили?

— Оставили.

— И на том спасибо… Ну чего улыбаетесь? — вдруг озлился Лопатин. — Как на визу к вам пошлют, жди беды. Еще чего там натворили, скажите. Мне все же интересно! Редактор придет, все равно узнаю!

Артемьев и сам понимал, что в данном случае соблюдать формальности было смешно: именно он, по поручению начальства, читал эту статью первым и ставил скобки там, где нужно было изъять подробности, дешифрующие места действия. Правда, Иван Алексеевич вычеркнул потом не только это, но и то, что, по мнению Артемьева, можно было не вычеркивать.

— Насчет наших потерь подсократили, — сказал Артемьев.

— Ну вот! — Лопатин сердито поперхнулся дымом. — Вечная история! Интересно, в конце концов, от кого мы эти потери скрываем? От немцев или от самих себя?

— От немцев.

— А по-моему, от самих себя. А что в итоге получается, знаете?

— Ну, что?

— А то, что читает какой-нибудь командир дивизии или полка наши сочинения и думает: «Что за дьявол! Все почти без потерь воюют, один я с потерями!» Это если он глупый. А если он умный, а умных все же больше, то читает и думает: «Ну и врет же этот Лопатин, как сивый мерин». Ладно, черт с ним, я согласен быть хоть сивым мерином, лишь бы от этого польза для дела была. Так ведь нет ее! Вот в чем дело!

Артемьев молчал: он не хотел ввязываться в этот разговор, который мог слишком далеко завести их обоих.

— Молчите, потому что в душе согласны, — сказал Лопатин. — А согласны, потому что ума бог не лишил. А ваш генерал-лейтенант, что, глупее вас или меня? Ничего подобного, уверен в обратном! Но при этом, однако, молчит и чиркает! Возникает вопрос…

— …на который от меня-то вы уж, во всяком случае, не получите ответа, — прервал его Артемьев. — Между прочим, мне сегодня везет на встречи с халхингольцами. Только что встретил Климовича. Помните?

— Ну, если отставить опасные темы и говорить «между прочим», — с усмешкой сказал Лопатин, — между прочим, я как раз у этого Климовича неделю назад в бригаде был.

— Как вас встретил?

— Мордой об стол, погнал из бригады.

Артемьев посмотрел на него с недоверием: нынешний Лопатин был уже не тот, мало кому известный Лопатин, с которым они встречались на Халхин-Голе. После боев под Москвой, о которых он писал в «Красной звезде» почти каждый день, его фронтовые корреспонденции давно и привычно читала вся армия. Такого Лопатина не больно-то погонишь теперь из бригады.

— Так-таки и погнал? — с недоверием спросил Артемьев.

— Так-таки и погнал, — усмехнулся Лопатин. — Сказал: «У меня бой. Я гам отвлекаться от него не имею права и другим не позволю. Приезжайте, когда из боя выйдем, в политотделе политдонесения дадут, с них и пишите».

— Может, слишком опасно было, хотел поберечь вас?

— А какое его собачье дело, беречь меня или не беречь?! — сердито сказал Лопатин. — В бригада у него я все равно три дня пробыл и все, что мне было надо, сделал. Но первая встреча, надо вам сказать, произошла на басах! — И он улыбнулся так, словно воспоминание об этой первой встрече с Климовичем доставляло ему удовольствие.

— А чего вы радуетесь? — спросил Артемьев.

— А я люблю таких людей, — сказал Лопатин, — и наоборот, если хотите знать, подозрительно отношусь к тем. кто слишком уж ласков с нашим братом корреспондентом. Такой одно из двух: или прославиться норовит, или втайне стихи пишет. А потом оставит у себя в землянке ночевать, да как тебя по голове своими стихами ударит…

— А Климович, между прочим, стихи любит, — сказал Артемьев.

— Когда любят — это ничего, — сказал Лопатин. — Когда пишут — вот что опасно.

Он подошел к двери, приоткрыл и спросил:

— Hу как?

Но спрашивать было бесполезно: женщина с ямочками только сердито махнула рукой.

Лопатин закрыл дверь. <…>

Тощий, стремительный дивизионный комиссар не прошел, а пронесся мимо них по коридору, только в последнюю секунду заметив, как они вытянулись перед ним: Артемьев привычно, а Лопатин с оттенком насмешливости.

— Здравствуйте, — быстро сказал дивизионный комиссар и поздоровался с обоими за руку. — Давайте пакет, я уже звонил к вам туда, — и он буквально выхватил пакет из рук Артемьева. — Дозвонился? — повернулся он к Лопатину.

— Пока нет.

— Почему вчера вечером не напомнил? Вчера бы еще дозвонились.

— Ты с таким увлечением мой очерк красным карандашом крестил, что было жаль тебя отрывать.

Редактор почувствовал иронию и быстро взглянул Лопатину в глаза:

— Жаль? Почему жаль?

— Оторвался бы — и чего-нибудь недоправил, недовычеркнул… А я потом отвечай.

— Совесть надо иметь, — сказал редактор. — Когда вы у нас в редакции на что-нибудь и перед кем-нибудь, кроме меня, отвечали? Когда я кого-нибудь из вас с головой выдавал? А? Что вам от меня бывает — это вы знаете! А что мне за вас бывает — это одна моя шея знает, — он сердито хлопнул себя по шее.

— Вот так и все они — знаменитые люди, а совести мало! — это уже он обратился к Артемьеву. — Думают, я так на свет и выскочил с красным карандашом в руке. А главное, даже и не думают, так просто языки чешут… Он завтра с вами одним самолетом полетит. — кивнул он на Лопатина, — я с генерал-лейтенантом уже говорил. Вы о нем там позаботьтесь, хорошо? — И повернувшись к Лопатину: — Когда с женой поговоришь, зайди ко мне.

Редактор кивнул Артемьеву, распахнул дверь и пролетел в кабинет.

— Сколько, думаете, вместе с вами на Донском фронте просижу? —