Блокпост 47Д - Андрей Ефремов

Где-то после семи, просыпаются Сереженька с Борисычем, ну прям, как огурчики. По традиции готовят завтрак. Все: «Ля-ля-тополя», — будто ничего и не случилось. Позавтракали. Все лоснятся. Ждут смену. У Герасимыча громко звонит будильник, вытаскивает, выключает, подносит к уху:

— У аппарата. Да… Здравствуйте… Не по… Ствол? — театрально хлопает, как бы непроизвольно, себя по бедру, по кобуре, будто проверяет наличие оружия, поворачивается к бойцам, — Никто пистолет не терял? Сейчас, подождите. — Возникает суета, беготня, проверка оружия, хлопанье по кобурам и по разгрузкам. У Серёженьки, у которого цвет на лице, после смены всех цветов радуги, останавливается на бледно-белом, отвисает челюсть:

— У меня нету!

Герасимыч, уничтожающе глядя на Сереженьку, говорит в трубку:

— Номер, какой? — И уже окончательно высверлив взглядом между глаз Сереженьки большую дырку, повторяет «ответ», — БЦ, один, два, три, четыре? — Серёжа крупно вибрирует: «Ыгы… Ыгы…».

Некоторое время Гаврила, якобы, внимательно что-то слушает. Затем:

— Скока? — Поворачивается к сотрудникам, — У кого есть три тыщи? — Весь интернационал отрицательно мотает головами. — Ладно, у меня есть… Хорошо… За мечетью… Ыгы… Понял, не дурак… Угу… Один… Ыгы… Белая жулька… Всё, иду.

Когда всё утряслось, Серёженька несколько успокоился. Но вопросы то волнуют. Вопросы волнуют всех. И ингушей тоже. Как так, да почему, да откуда номер сотика кто-то из левых знает?

А байка то у пожилого, убогого, немощного и обрюзгшего Герасимыча уже наготове:

— Ну, дык, есть у меня во Владике осетиночка, Жанночка зовут. Врать не стану, лет ей за тридцать. Месяца полтора с ней носки шерстяные вяжем. — Молодёжь восхищённо поцокала языками, — А у неё брат, Бесланом звать. Один раз я его у неё видел. Здесь он живёт, на осетинской стороне. Мент он. В ПОМе вроде как, дежурный. Ну, естественно, кто другой был бы, ствол не отдал бы. А тут я от вас беды, понимаешь, терплю. Беслан звонит Жанночке, ещё раз убеждается, что Гаврильчик, как вы знаете, мужик золотой, стоящий и всё такое прочее. И он, как добрый христианин, рискуя своей жизнью, пробирается к мечети. Вот, собственно и всё, господа. Ну, а ты, Серёженька, застенчивый ты мой…

— А чё эт я застенчивый то?

— Не перебивай старших! — Ингуши синхронно, в знак согласия, мотнули головами. — За стенки держишься часто потому что! — Союзники, кроме Эльгама, который вместе с Борисычем уткнулся в «Лебединое озеро» по каналу «Культура», осуждающе трижды цокнули языками и опять мотнули не по годам мудрыми головами. — Ну, а ты, Серёженька, нехристь, — Мусульмане с явным неодобрением посмотрели на Серёжу, — Товой-то, нехороший ты человек, верю, отдашь с получки. — Выдержав эффектную паузу, Гаврила добавляет — И чтоб на ПВД об этом ни-ни!

«Ни-ни» на ПВД не получилось. Слух об утере рации и оружия распространился по низам буквально до обеда. Об этом Герасимыч узнал, когда к нему шутя-любя кто-то обратился по поводу оптовой закупки вооружения. Ну, а насчёт «отдашь с получки» — история умалчивает.

С тех пор тосты на ингушской стороне произносились только под строжайшим контролем Геркона, к тому времени уже как два года совершенного и законченного трезвенника. Но так как он имел огромадный опыт по прятанью концов в воду, на «усугубление» бойцов смотрел сквозь пальцы. Все равно с этим пагубным явлением бороться бессмысленно. А по великим праздникам, подняв нуазан с томатным соком, иногда даже произносил тосты.

Один из самых красивых тостов Герасимыча был на встрече Нового Года:

— Ну… это… желаю чтоб все… э, как его? Ну. в общем… А! — Даже поднял вверх указательный палец, — Чтобы соображать быстрее!

На осетинской стороне залетов было много и часто.

Так, в одном осетинском поселке, на окраине которого стояла погранзастава, состав поста в центре посёлка сформировался только из молодняка. Якутские пэпсы из Нерюнгри, возомнившие себя чуть ли не спецназовцами, и такие же неопытные, но весьма гордые и горячие осетинцы. Как ни странно, женское население часто обращалось на пост, как в какой-то райотдел милиции, с жалобами на своих подвыпивших мужей. Ребятки ситуацию успешно, с кавказским тактом разрулировали. Ну, да речь не об этом.

После очередного возлияния с красивыми тостами: «Ну, за мир!», «В дружбе народов — сила России!» и «Ну, за содружество родов войск!», долговязый русский парень по имени Игорёк вышел перекурить и заодно посмотреть в бинокль складывающуюся оперативную обстановку.

Вот прошли солдаты-погранцы с мужественными лицами и миноискателями в руках, обшаривающие дорогу на предмет выявления взрывных устройств. Школьники и румяные старшеклассницы в коротеньких юбчонках и белых гольфах.

И вдруг…. Вах! Дефилирует мимо красивая молоденькая осетиночка — рот червлёный, брови союзны, в обтягивающих кожаных брючках, подчеркивающих все прелестные подробности стройного тела. Не дэвющка, а пэсня «На одном плече солнце сияет, на другом Луна блестит»!

На ней Игорёк естественно заостряет своё бдительное око, подкручивает фокус бинокля: «Вобляхмух! Ни х…ссе! Н-на!».

Рядом после сытного обеда попыхивает сигареткой осетин Георгий. Георгий проводит прямую линию от фокуса бинокля до красавицы:

— Ты чево!.. Я твою маму!.. — от крайней степени возмущения у него сбивается дыхание и изо рта выпадает сигареточка, — Ты, чего это на мою сестру смотрищь!?

Игорёк невозмутимо бросает:

— Да пшёл ты! Хочу — смотрю!

Георгий побагровел и вообще задохнулся от возмущения. Таблицу умножения явно не знает, успокоиться не может. Все присутствующие с интересом наблюдают за происходящим — хоть какое-то развлечение. Спектакль, конечно, интересный, но никто не изъявляет желания вмешаться и Георгий, наконец, выдыхает: «Э-эххЪ!!!», — и быстро, поминая Барастыр, уходит за занавес, то есть на задний двор блокпоста, где, эмоционально жестикулируя, разговаривает с кем-то по сотовому телефону. После чего с мстительным блеском в прищуренных глазах и многозначительно поджатыми губами, молча возвращается.

Красавицы давно уже нет, а высокое напряжение, оставленное её появлением, еще искрится в атмосфэре.

Напротив поста с неистовым визгом чёрных колёс тормозит «жюлька». Из неё выходят четверо незнакомых молодых джигитов в милицейской форме и направляются к калитке:

— Эй! Дарагой! Открывай, да?! Щас тебе будет раг рауадзын!

Игорёк, не теряя хладнокровия:

— Пароль!?

— Да я твою маму…! Открывай, давай! Да!?

— Пароль!?

Настала очередь изменить цвет лица и, соответственно, задохнуться от непонятного якутянам негодования всем четверым джигитам:

— Да я сейчас твою маму то-то и то-то! — Двое начинают приподнимать колючую проволоку ограждения поста, двое других:

— И твоего баращка тоже! — Приноравливаются пролезть под ней.