Огни на равнине - Сёхэй Оока

Ночью я видел сон. Мне снилось, что я спустился в деревню на берегу моря. На базарной площади тянулись пахучие торговые ряды. На прилавках под навесами пестрели фрукты, лепешки, пирожки. Судя по всему, был воскресный день. Филиппинцы, мужчины и женщины, одетые в свои лучшие наряды, прогуливались по улице, шутили и громко смеялись. Мое появление должно было напугать их, но они не обратили на меня внимания. Винтовки при мне не оказалось, и, наверное, поэтому никто меня не боялся.

На площади я увидел группу танцоров, устроивших импровизированное представление. Я всмотрелся в лица этих людей. Чувствовалось, что в них есть примесь европейской крови. Гибкие, стройные, они сладострастно сплетались в танце, изредка замирая в чувственных позах.

Меня поразило неожиданное открытие: я оказался единственным зрителем. Огляделся – рыночная площадь была пуста. Судя по всему, жители деревушки ушли в храм.

Прямоугольное здание церкви было построено в стиле базилики. Точно такие храмы я видел на острове Себу. Неоштукатуренный фасад, нацеленный в небо крест… Только этот как-то странно раздулся, разросся в высоту и ширину.

Меня охватило смятение. Я понял, что обманулся в своих ожиданиях и не испытываю благоговейного трепета при виде креста.

Я толкнул дверь и вошел в церковь. Внутри было много людей, все стояли на коленях, шевелили губами, погрузившись в молитву. Тихий гул витал над склоненными головами прихожан.

У алтаря священник читал заупокойную. В храме проходило отпевание.

И тут я увидел гроб, задрапированный черной тканью. Имя покойного было написано латинскими буквами. Я прошел по нефу и прочитал надпись. Это было мое имя!

В груди у меня похолодело, сердце сжалось от боли и печали. Значит, я все-таки умер.

Тот «я», который стоял и смотрел на гроб, был духом, призраком. Именно поэтому никто не замечал, попросту не видел меня.

Я сдвинул крышку с гроба и вперил взгляд в свое собственное мертвое лицо. Я не узнавал себя. В зеркале и на фотографиях я казался себе совершенно другим. Изжелта-бледная кожа, заострившиеся черты, впалые щеки, тени, сгустившиеся под глазами… Такие лики, лики мучеников, я видел на полотнах европейских художников.

Мои руки были молитвенно сложены на груди. Похоже, мой хладный труп обнаружили в этой благочестивой позе. Наверное, поэтому меня отпевали по христианскому обряду и мне, японскому солдату, отдавали последние почести.

Внезапно мне стало не по себе. За что, за какие добродетели меня удостоили такой чести? Не оказался ли я лишь ничтожным обманщиком, мошенником, мистификатором?

Я пристально всмотрелся в свое лицо и понял, что «труп» на самом деле был живым! Мой рот ярко алел, словно вымазанный губной помадой, а прикрытые веки дрожали. Лежа в гробу, я медленно приходил в себя. Глаз я не открывал, потому что притворялся мертвым.

Но вот лицо мое дрогнуло, на устах заиграла привычная – холодная, циничная – улыбка. А потом губы зашевелились, с них сорвались слова.

«De profundis, – прозвучал мой голос. – De profundis clamavi»[3].

Значит, я по-прежнему прозябал в бездне. Я вовсе не был святым!

Прихожане между тем заметили обман. Я чувствовал, как они медленно подкрадывались ко мне. Тихий гул голосов перерос в рев. Оглушительно загудели колокола на звоннице. «Дон-дон-дон!» Погребальный звон, надсадный, дрожащий, перекрыл крики верующих.

Невероятная тяжесть легла мне на грудь…

Я проснулся. В ушах звенело. В ночном небе жужжал самолет. В темноте плыли красные и зеленые пятна – опознавательные огни на крыльях. Самолет пролетел над хижиной и взял курс на ущербную луну, которая маячила у него на пути. Корпус самолета на миг полностью закрыл ночное светило, тонувшее в красном зареве. Огни стали уменьшаться и вскоре превратились в крошечные точки на темном небе, обсыпанном серебристой пылью звезд. Гул моторов становился все глуше и глуше.

Наконец-то я все понял! Глупо было торчать здесь, в этой бездне, и дожидаться смерти. Я должен был, невзирая на опасность, попасть в церковь. Мне необходимо было разрешить сомнения, возникшие на последнем этапе жизни. Возможно, ночной кошмар станет откровением. Вдруг на меня возложена особая религиозная миссия? В таком случае я ворвусь в сумеречный прохладный храм, брошусь на колени и вознесу Господу молитву…

Я попытался определить, сколько времени прошло после захода солнца и как долго я спал. Если поторопиться, смогу добраться до деревни еще до рассвета…

Отбросив сомнения, я вскочил на ноги. Обычно, выбирая одно решение из двух, я останавливаюсь на более позитивном. Так случилось и на этот раз.

Бросив в ранец несколько картофелин, я вышел из хижины. Каску и противогаз я не стал брать с собой, захватил только винтовку.