Дымовое древо - Денис Джонсон

дождь, и он укрылся под навесом крошечной лавчонки – морщинистый папа-сан с изысканной томностью курил сигарету и не нашёл для гостя и пары слов. Когда Шкип ему улыбнулся, старческое лицо разошлось в ответной восторженной улыбке, полной совершенно здоровых на вид зубов. Гроза пролилась на землю ревущим, но безобидным ливнем, который, впрочем, прервали жуткие порывы ветра – они трепали растительность и покрывали рябью большие лужи на проезжей части. Шкип купил себе прохладительный напиток «Намбер-ван» с каким-то из многочисленных неопределимых вкусов и тут же жадно выпил. Обратился к старику по-английски:

– Знаете, о чём я думаю? Я думаю, что я, наверно, слишком много думаю.

Дождь прекратился. Через дорогу от них перед домиком молодая женщина играла с ребёнком в «ку-ку» – ребёнок только недавно научился ходить и теперь неловко пошатывался на цыпочках, а его сестрёнка, девочка лишь немногим старше, вертелась рядом в каком-то одиноком импровизированном танце, одновременно взмахивая обеими руками, и все трое улыбались так, будто и не было всего остального мира за пределами их маленького счастья.

Тем утром его очень тронула сказка, которую он узнал, а начиналась она так:

– Давным-давно когда-то была война; один солдат оставил дома жену и сына-младенца и отправился защищать родную землю. Молодая жена присматривала за домом, за садом и за ребёнком. Каждый вечер на закате становилась она на берегу реки, что протекала у них за хижиной, и смотрела вдаль – когда уже покажется на реке парус, а под парусом приплывёт к ним обратно любимый муж…

Как-то ночью на их маленький домик обрушилась буря – срывала крышу, стучала в стены. Ветром задуло светильник, и малыш в ужасе разрыдался. Мать прижала его к груди и вновь зажгла фонарь. В это время её тень упала на стену у дверного проёма, а она показала на неё и сказала сыночку, утешая его горе: «Сегодня ночью нам нечего бояться – видишь? В дверях стоит папа». Тень немедленно успокоила ребёночка. Каждый последующий вечер, когда возвращалась молодая жена домой, постояв в последних лучах солнца на берегу да попечалившись о муже, что всё никак не возвращался домой, сынишка звал папу, а она зажигала светильник, и ребёночек каждый вечер кивал тени на стене, говорил: «Доброй ночи, папа!» и безмятежно засыпал.

Когда вернулся наконец солдат в свою маленькую семью, у жены чуть сердце не разорвалось от радости, и она разрыдалась. «Надо поблагодарить наших предков, – сказала она ему. – Приготовь-ка алтарь и проследи за сыном, ну а я раздобуду еды для благодарственного обеда».

Оставшись наедине с ребёнком, говорит мужчина: «Иди ко мне, я твой отец». А ребёночек и отвечает: «Ты не мой папа. Папы сейчас тут нет. Но каждый вечер папа приходит, и я желаю ему доброй ночи». Как услыхал солдат такие слова, так и пропала в его сердце вся любовь.

Когда вернулась с рынка жена, почувствовала она, что витает в доме облако смерти. Муж отказался перемолвиться с нею хотя бы словом. Свернул вдвое молитвенный коврик и не захотел её на него пускать. В молчании опустился на колени перед едой, которую она приготовила, а когда еда остыла и уже не годилась в пищу, поднялся и ушёл из дома.

Много дней ждала жена его возвращения, стоя на берегу реки, так же, как и тогда, когда он служил в солдатах. В один прекрасный день одолело её отчаяние, и отвела она ребёнка домой к соседям, обняла и поцеловала его напоследок, а потом побежала к реке – да и утопилась.

Молва об её смерти дошла до мужа в деревне ниже по реке. Поражение растопило лёд, сковавший ему сердце. Вернулся он домой, чтобы присмотреть за сыном. Как-то вечером, когда сел он у циновки сына и зажёг масляный светильник, его тень упала на стену у дверей. Сыночек его захлопал в ладошки, закивал тени головой и сказал: «Доброй ночи, папа!» Мигом тогда понял муж, что́ он наделал. В ту же ночь, когда сын уснул, построил он алтарь у реки и стоял рядом с ним на коленях много часов, извещая предков о том, как глубоко сожалеет о своей ошибке. А прямо перед рассветом принёс спящего сына на берег, и вместе последовали они за его верной женой в воды смерти.

Старушка изложила сказку без какого-либо выражения или видимого участия. От услышанного у Шкипа защемило сердце. Ребёнок и мать, оставленные одни. Мужчина и женщина, которые недопоняли друг друга, тень, ставшая ребёнку отцом. Река, которая смыла воспоминания о них…

Он спустился в долину, по самой середине которой тёк широкий, но мелководный ручей, и в этот раз его застиг-таки ливень. Пошёл сквозь потоки воды, укрывшись чёрным зонтиком. Под шквальным ливнем ручей вспенился. После стремительно покатил бурые и вздувшиеся воды с мутными барашками дальше. Шкип же снова вышел на плоскость, устланную рисовыми чеками, которые преобладали на большей части ландшафта вокруг Каокуена.

Миновал жилые постройки – не крестьянские шалаши, а вполне капитальные небольшие домики с садиками перед фасадом, за которыми над семейными склепами тянулись рядами прямоугольные надгробия под полунавесами, словно под огромными каменными шлемами с забралом. Тут и там вдоль дороги люди жгли отсыревшие мусорные кучи, и те курились дымками, обманчиво напоминающими Шкипу об осенних ароматах из детства.

Старушка добавила к сказке эпилог:

– После их прискорбной гибели небо пролилось дождём среди гор. Река, в которой утопилась вся семья, разлилась, воды её разгневались, разбушевались, волны стали швырять от берега к берегу даже самые большие камни, и её яростный рёв никогда уже не стихал. Даже в сухой сезон, когда воды катятся спокойно, сама река всё равно ревёт. Зачерпни с её дна горсть песка, подержи в кулаке – песок издаст громкий шум. Брось песок в горшок, набери в горшок воды – через минуту вода вскипит.

Когда он добрался до виллы, перед ней стоял чёрный «шевик», а в гостиной на диване возлежал дядя, тогда как подле него на полу лежал пёс, который в последнее время приблудился к дому. Полковник снял руку с собачьей головы, помахал Шкипу и сказал:

– Твоя кушетка меня скоро совсем переварит. – Шкип помог ему выпрямиться. – Вот этими вот подушками. – Он казался раскрасневшимся, но из-под румянца проглядывала бледность. – Твоими шёлковыми подушками.

Нгуен Хао занимал плетёный стул рядом с низким чёрным журнальным столиком. При том, что столик стоял почти вплотную к дивану, шофёру каким-то образом удавалось казаться сидящим где-то вдалеке; Хао ничего не сказал, только кивнул головой и