Вторжение - Джеймс Герберт

Она шевелилась, неугомонная, чувствующая пока еще далекую опасность.

Ее тучное тело, растекшееся по гнезду, сооруженному из отбросов и перемолотых в порошок костей, пыталось изменить позу. Звука струившейся воды она не воспринимала, поскольку вообще не имела ушей. Но что-то внутри ее помогло улавливать высокочастотное мяуканье подвластных ей тварей. В этом подземелье не было света, но он и не нужен был ей — ее глаза были лишены зрительных нервов. И несмотря на это, она всегда знала о том, что происходит вокруг.

Огромный, непомерно раздувшийся пузырь ее тела вздымался и опускался, глубоко дыша и разбухая еще больше. Темные вены, рельефными дорожками выступавшие над белесой кожей (столь тонкой, что сплетение сосудов выглядело хаосом горных хребтов), казалось, вот-вот разорвут ее. Пасть существа была слегка приоткрыта, и из нее с хрипом исторгался воздух. Дыхание вырывалось еще из одного рта на каком-то странном выросте по соседству с остромордой головой. В этом втором рту не было ни единого зуба, не было и глаз над ним. Из странного рыла торчали редкие белые волоски. Именно оно, это рыло, позволяло твари чуять запахи — никакой иной надобности в этом странном бугорке, пожалуй, и не было. Конечности чудовища уже не могли больше выдерживать ее гигантский вес, а когти, по пять на каждой лапе, хрупкие и потрескавшиеся, разрослись и загнулись от длительной неподвижности. Был у нее и хвост — чешуйчатый выступ, не более того. Матушка-Крыса напоминала гигантское, пульсирующие глазное яблоко.

То ли свист, то ли мяуканье, то ли странная смесь того и другого вырывались из обеих пастей. Тварь пыталась поудобнее устроиться на своем слизистом ложе, но она была слишком тяжела для этого, а конечности — слишком хилыми. И она только снова и снова перемешивала пыль — пыль из костей, перемолотых в порошок ее солдатами-крысами, прилизанными черными полугрызунами, полухищниками, охранявшими и защищавшими ее ценой собственных жизней. Сейчас она призывала их к себе.

В этой мрачной пещере двигался и еще кое-кто. Это были ее собратья, внешне напоминавшие Матушку-Крысу и отличавшиеся от ее слуг и солдат. Многие из них были сотворены ее лоном. И многие спаривались с ней.

Подобно Матушке-Крысе, большинство из них были заложниками собственного уродства. Способные только на судорожные движения и корчи, они не могли сами добывать себе пищу. И поэтому некоторые были уже мертвы, а остальные умирали.

Матушка-Крыса хрипло заверещала, потом начала издавать звуки, похожие на плач ребенка. Ей было страшно.

Потом она успокоилась. Она почувствовала, что ее черные легионы уже движутся к ней, стремительно прокладывая себе путь через залитые водой коридоры. И они несли ей еду — эти черепа, в которых ее острые зубы скоро просверлят дыры, чтобы можно было высосать и проглотить эту пористую, губчатую плоть, спрятанную внутри.

Она с нетерпением ждала в этом густом мраке, ее до непристойности огромное тело колыхалось и подрагивало. А ее потомство (эта шестерка, среди которой каждый получился на свой лад), похожее и непохожее на нее, мирно посасывало ее груди.

Они прошли сквозь эту бойню. Их переполняла тошнота, зато сознание будто бы совершенно выключилось. Они уже начали привыкать к подобным безжалостным, ошеломляющим бойням. Да, ужас и отвращение были сильны, они исподволь прокрадывались в их сознание, но какая-то внутренняя защита души, естественная, хотя и загадочная преграда безумию не позволяла этим чувствам проникать в самую суть их личностей.