Предначертание - Вадим Давыдов

Не без оснований полагая, что в госпитале тайну истинного состояния здоровья Рэйчел удастся сохранять совсем недолго, Гурьев распорядился перевезти её на Мотли-авеню. Слава Богу, протестовать было некому – а если бы и было, Гурьев ни одной минуты не собирался слушать никаких протестов, да и Тэдди был преисполнен нешуточной решимости превратить в котлетный фарш любого, кто посмеет спорить с его кумиром. Кроме того, пребывание в госпитале никак не могло ускорить выздоровление.

Взглянув на Джарвиса, который помогал им с Осоргиным заносить Рэйчел в дом, Гурьев вздохнул. Вот ещё не было печали, подумал он. Что ж. Всё равно придётся с ним разговаривать.

Выйдя из спальни вместе с Гурьевым, Осоргин испросил разрешения закурить:

— Что ж, откладывается наше предприятие на неопределённое время, Яков Кириллыч? — с некоторым намёком на кривоватую усмешку спросил моряк, выпуская дым через ноздри.

— Отчего же, Вадим Викентьевич, — спокойно возразил Гурьев. — Никоим образом. Приступайте, как и было задумано.

— Так ведь…

— Мои личные неприятности к делу не относятся, господин капитан. К тому же неприятности эти временные и преходящего свойства.

— Как же так, Яков Кириллыч? Мало того, что совершеннейший перелом позвоночника был… Как и жива до сих пор, не пойму… Так ещё и… это… будь оно неладно…

— Есть многое на свете, друг Горацио, — Гурьев посмотрел на Осоргина и вдруг попросил: – Папиросой не угостите ли, Вадим Викентьевич?

— Непременно и с удовольствием, — Осоргин раскрыл портсигар и с готовностью протянул его Гурьеву. — Может, всё-таки повременить?

— Невозможно. Напротив – всемерно ускорить. Именно поэтому вы не едете в Париж завтра вечером, а летите. Аэропланом.

— Вы уверены, Яков Кириллыч?

— Абсолютно, — Гурьев растянул губы в такой улыбке, что стало понятно – дальнейшие вопросы, особенно сегодня, никак не уместны.

Они молча докурили, и Осоргин поднялся:

— С вашего позволения, Яков Кириллыч.

— До завтра, Вадим Викентьевич, — Гурьев тоже выпростал тело из кресла и протянул моряку руку.

— До завтра, Яков Кириллыч, — проговорил Осоргин и стремительно повернувшись, почти выбежал из дома.

Хорошенького же вы обо мне мнения, господин капитан, подумал Гурьев, если полагаете, будто из-за таких пустяков… Пустяков?! Господи. Рэйчел.

Гурьев вернулся в спальню, где оставил Рэйчел с мальчиком. Рэйчел спала, а Тэдди сидел у её изголовья и держал сестру за руку. Обернувшись к вошедшему Гурьеву, прошептал:

— Она правда поправится, Джейк?

— Поправится, Тэдди. Непременно поправится. Пойдём, ей нужно отдохнуть. И тебе следует кое-что узнать, Тэдди. Кое-что важное.

Гурьев старался, чтобы рассказ о происшедшем в госпитале прозвучал как можно менее эмоционально. Но то, как отреагировал на его слова Тэдди, всё же потрясло Гурьева до глубины души.

— Джейк, — Тэдди улыбнулся, и от заливавшей его лицо минуту назад бледности, кажется, не осталось и следа. — Я это всегда знал, Джейк. Я говорил Рэйчел, но она не поверила. Теперь поверит. Разве можно теперь ещё в это не верить?!

— О чём это ты? — Гурьев тоже улыбнулся.

— Я знаю, тебе ни за что нельзя в этом признаваться, Джейк. Но я всё равно догадался. Просто ты ангел, Джейк.

— Тэдди. Прошу тебя. Это чепуха, понимаешь? Я не ангел, ангелов не…

— Тогда ты – бог, — серьёзно проговорил мальчик. — Но ты не волнуйся, я никому не скажу. Даже Рэйчел. Я знаю, что ещё не время. Я подожду. Ты не думай, я не боюсь. С тобой – я ничего не боюсь. Ни чертей, никого… Вообще. Понимаешь?

— Понимаю. Нет ни чертей, ни ангелов, Тэдди. Не существует и богов. Может быть, к сожалению. А то, что мы видели – это просто какая-то эфирная тварь, просто неизвестный науке хищник. Сколько бы их ни было, это всего лишь… звери. Как волки или гиены. И мы научимся с ними справляться. Тэдди?

— Я понял, Джейк. Я всё понял. А… это… Оно… Как ты думаешь? Оно вернётся?

— Это – не вернётся. Но может прийти другое. И мы должны быть готовы. Понимаешь?

— Я буду слушаться тебя, Джейк. Клянусь.

— Хорошо. — Гурьев потрепал мальчика по волосам. — Идём, малыш. Всё будет в порядке. Я обещаю.

Проводив мальчика в его комнату, он, стоя на лестнице, бросил камердинеру:

— Поднимитесь в кабинет к миледи, Джарвис. Мне нужно сказать вам несколько слов.

Гурьев вошёл в её кабинет первым, рассеянно передвинул на столе какие-то бумаги, встал у окна. Что же это такое, подумал он. Я же не смогу уехать. Я же не смогу их оставить. Это же невозможно. Особенно теперь. Я должен. Я не могу. У меня же нет никого, кроме этих двоих. Никого совсем. Ещё ведь не поздно остановиться. Просто взять и забыть обо всём. Нет ничего, — только Рэйчел. А я не могу… Что же мне делать?!

— Входите, Джарвис, — он обернулся на стук. — Проходите и садитесь.

— Благодарю вас, сэр.

— Вы меня боитесь, Джарвис? Только честно. Обещаю вам быть откровенным в ответ.

— Да, сэр.

— Можете объяснить, почему?

— Да, сэр. Вы разбойник, сэр. Я вижу, что вы – необычайно благородный разбойник. Может быть, самый благородный из всех, какого только можно вообразить себе, но… Но вы всё же разбойник. Это ужасно, сэр.

— Почему, Джарвис?

— Потому что миледи полюбила вас всем сердцем, сэр.

— Вот как, — Гурьев улыбнулся улыбкой врача-психиатра. — А разве это впервые?