Не оглядываясь - Мария Галина

– В самом деле? – кротко спросил он. – Багровые следы, а шея у нее такая белая. А я бредил в лихорадке, а Арчи спал, так, Мэри? Он не видел, как ты поднялась и пошла за ней.

– Нет! Нет! – она выталкивала слова сквозь стиснутые зубы. – Я спала! Я ничего не слышала! Это они, они!

– Ну да, – он отвел глаза, потому что смотреть на нее было невыносимо. – Маленькие люди, да? Или большие люди с белыми глазами? Покойники с болот? Обезьяны? – каждый раз он тихо качал головой, словно опровергая собственные слова. – Я не верю в них, Мэри. Злу вовсе не надо принимать чье-то обличье, чтобы ударить исподтишка.

Теперь она дрожала всем телом, оленек, подумал он, маленькое, хрупкое создание, разве что из пасти торчат клыки, как у хищного зверя. Интересно, чем питаются эти оленьки? Мышами? Водяными крысами? Кем-то еще более беззащитным, более слабым, кем-то, у кого нет клыков, или есть, но совсем маленькие.

– Я видела их, видела, отец Игнасио, клянусь, они шли за нами, идут за нами, черные, страшные, это они, они!

– Никто не видел их, кроме тебя, Мэри. Только ты.

– Богом клянусь!

– Не клянись Богом, Мэри, – он поднялся на ноги. Она была немногим ниже его; он что же, умалился за время странствий по лесу? А теперь слушай. Ты пойдешь со мной. Вернешься в монастырь. Я напишу письмо настоятельнице. И это все, что я могу для тебя сделать.

– Но я…

– А теперь иди. Позови Арчи. И замкни свои уста, слышишь, ты… просто – скажи ему, пора собираться.

Она побежала к деревьям на краю поляны, оглядываясь через плечо. Он покачал головой и, наклонившись, стал разбирать скудные пожитки.

* * *

– Мы скоро выйдем из леса, – сказал молодой человек, – я чувствую.

– Надеюсь, – отец Игнасио покачал головой. Особых изменений он не видел, впрочем… – Вон там, да.

– Заросшая вырубка. Какое… какое облегчение, отец Игнасио, этот кошмар позади, и мы… – голос его упал до шепота, – отец, что вы сказали Мэри? Она больше не хочет со мной говорить. И мне не нравится, как она смотрит.

– Я сказал ей, что она вернется со мной в монастырь, – сухо сказал отец Игнасио, – и прошу вас, больше не говорить об этом. Ни с ней. Ни со мной.

– Но я только…

– Я не желаю это обсуждать, Арчи.

– Но я обязан. Она…

Он обернулся к Мэри, и на его лице, точно в зеркале, отразился чужой ужас.

Мэри открыла рот. Она пыталась крикнуть, но изо рта ее вырывались только бессмысленные кудахчущие звуки; дрожащей рукой она указывала куда-то вперед, туда, где за вырубкой, поросшей желтыми цветами, раскачивались ветви.

– Мэри! – молодой человек повернулся к ней, схватил за плечи. – Мэри!

Она молчала, оседая в его руках, точно фигурка из воска, зрачки ушли под лоб, видны были лишь закатившиеся белые глаза.

– Мэри, что там? Что ты увидела?

Она тоненько взвизгнула и осела. Отец Игнасио с ужасом увидел, как на юбке ее расплывается мокрое пятно.

– Мэри!

Арчи положил ее, ставшую неожиданно тяжелой, на землю, и снял с плеча карабин. Отец Игнасио следил за вороненым стволом – вправо-влево, вправо-влево.

Систола-диастола, систола-диастола.

– Ты слышал что-нибудь? – спросил он Арчи шепотом.

Тот покачал головой.

– Ничего. Только бабочки.

– Бабочки…

Он всматривался в переплетение ветвей, пятна, пятна… некоторые двигаются, некоторые нет… месмерическое движение пятен, от которого кружится голова. Теплый хаос, из которого прорастает безумие.

– Нет. Ничего. Что ты видела, Мэри? Мэри! Что с ней, отец Игнасио, что с ней?

– Она мертва, – медленно сказал отец Игнасио, склонившись над девушкой.

– Мертва? Но как же? Почему?

Отец Игнасио поднял голову и поглядел в лицо молодому человеку выцветшими глазами в ободках воспаленных век.

– От страха, я полагаю, – сказал он.

* * *

Арчи опустился на корточки и протянул было дрожащие пальцы к бледному лицу, но отец Игнасио оттолкнул его с такой яростью, словно прикосновение этих пальцев несло с собой опасность. Они так и сидели рядом, молча, а солнце все ползло по небу, невидимое сквозь кроны, и лишь свет вокруг менялся с золотистого на розовый, а потом на багряный.

Отец Игнасио поймал себя на том, что гладит высохшей узловатой рукой лежащую у него на коленях растрепанную голову.

– Бедная, – сказал он тихо, – бедная девочка.

Арчи пошевелился. Заходящее солнце било ему в спину, и светлые волосы, казалось, были обведены огненным ореолом.

– Кого она увидела, как вы думаете? – жалобно спросил он.

– Себя, – сказал отец Игнасио, – тебя. Нас.

– Вы хотите сказать, за нами никто не шел? Никто нас не преследовал?

– Никто. Только мы. Только мы сами.

Он помолчал.

– Дагор, – сказал он наконец, – демон, которого боятся туземцы. Та тварь, которая росла у вас на груди. Кстати, Арчи, вы опять наглухо застегиваете куртку. Почему?

– Отец Игнасио, не думаете же вы…

– Всего лишь придаток. Почка. Ее можно убрать, и она отрастает вновь.

– Я человек, отец Игнасио, – спокойно сказал юноша. – Такой же, как вы.

– Такой же, как я? Нет. Вы и есть дагор, Арчи. То самое чудовище, которое сопровождало нас всю дорогу. Зачем вы пришли в миссию, Арчи? Не будь вас, мы были бы чисты. Лечили бы туземцев, несли им слово Божье. А вы кинули нас в топку адских страстей, вы играли на струнах похоти, алчности, гордыни… Вы к каждому подбирали свой ключ. Вы истребляли нас по одному.

– Томпсона укусила змея, – напомнил Арчи.

– Ну да. Вы властны даже над малыми тварями лесными. И еще – кто на самом деле убил Элейну, Арчи? Мэри? Или все-таки вы?

– Я любил ее, – тихо сказал юноша.

– И Мэри тоже? – горько спросил священник. – Вам стоило лишь поманить ее пальцем, и она пошла с вами. Что такого вы показали Аттертону, что заставило его бросить все, бросить молодую жену, славу, доброе имя, и уйти навсегда. Откуда у вас такая власть? Дьявольская власть.

– Я дал ему счастье, – сказал Арчи мягко, – я открыл перед ним двери.

– Эти двери ведут в преисподнюю, – сказал священник. – Четыре человека, Арчи, четверо – отданных на растерзание демону, умерших без покаяния. А сколько их было до этого? До того, как вы, умирая от истощения, добрались до миссии? Но я положу этому конец, Арчи.

Он осторожно снял голову девушки со своих колен и встал.

– Не хватайтесь за ваш карабин, Арчи. Он разряжен. Я разрядил его еще там, у костра. А это, – добавил он, извлекая из побуревшей потрепанной рясы блестящий предмет, – это пистолет Аттертона.