Ужас в ночи - Эдвард Фредерик Бенсон

на месте. На дознании всплыла мрачная история из тех, что в подобных случаях падают полуночной тенью на жизнь, казавшуюся со стороны благополучной. Сэр Пэйл давно был в дурных отношениях с женой и жил отдельно. Незадолго до гибели он отчаянно влюбился в другую женщину и поздним вечером накануне самоубийства явился к жене требовать развода. Он кричал, грозился превратить ее жизнь в ад, если она не согласится, а когда та отказалась, в припадке ярости попытался ее задушить. На звуки борьбы прибежал слуга и его оттащил. Леди Пэйл угрожала подать в суд за попытку убийства. Раздавленный произошедшим, на следующую ночь сэр Пэйл покончил с собой.

Энтони вновь взглянул на часы. Было без десяти час. Огонь в камине догорал, и в комнате сделалось до странности холодно.

– Это еще не все. Ты уверен, что не хочешь отложить до завтра? – спросил он, оглядывая комнату.

– Нет. Доскажи все сегодня, – ответил я, вновь поддавшись давлению стыда, уязвленной гордости и любопытства.

Неожиданно Энтони пристально посмотрел куда‐то мне за плечо, прикрыв глаза ладонью. Я обернулся и понял, что он имел в виду, когда говорил, что не всегда можно быть уверенным, видел ты или нет. Мне почудилась тень с неясными очертаниями, мелькнувшая не то у стены, не то рядом с моим креслом. Едва я всмотрелся, она исчезла.

– Ты ничего не видишь? – спросил Энтони.

– Сомневаюсь. А ты?

– А я, кажется, вижу, – откликнулся он, следуя взглядом за тем, чего я не видел. Пристально глядя в пространство между собой и камином, он продолжил:

– Все это произошло несколько недель назад, когда ты был в Швейцарии, и вплоть до вчерашнего вечера я больше ничего не видел, хотя ожидал продолжения. Чувствуя, что моя роль в этой истории еще не исполнена, я отправился на станцию метро Довер-стрит, чтобы со мной было легче связаться из… с того света. Близился час ночи – время, когда меня посетили видения и когда произошло самоубийство. Платформа пустовала, но едва застучали колеса приближающегося поезда, как я увидел в нескольких шагах человека, глядящего в тоннель. Он не спускался со мной на станцию, и еще мгновение назад его не было. Человек двинулся ко мне, и я понял, кто это. Меня обдало ледяным ветром – не из тоннеля, так как поезд прибывал с противоположной стороны. Человек приблизился, и в его глазах мелькнуло узнавание. Губы зашевелились, однако я ничего не услышал – может быть, из-за нарастающего шума в тоннеле. Человек протянул ко мне руку, словно в мольбе, и я, поддавшись непростительной трусости, отпрянул, чувствуя – по тем признакам, о которых упоминал, – что это призрак с того света. Содрогание ужаса на мгновение заглушило во мне жалость и готовность помочь ему, если это возможно. Несомненно, он чего‐то от меня хотел – а я отвернулся от него. Из тоннеля показался поезд, и он, с жестом чудовищного отчаяния, бросился на пути.

Энтони умолк и стремительно встал, продолжая смотреть перед собой. Зрачки расширились, губы дрогнули.

– Он близко. Мне дарован шанс искупить свою трусость. Главное – помнить: бояться нечего…

Деревянная панель над каминной полкой издала оглушительный треск, и ледяной ветерок вновь взъерошил мне волосы. Я невольно съежился в кресле, инстинктивно закрывшись руками от того, что не видел, но ощущал. Все чувства кричали, что в комнате, помимо нас с Энтони, кто‐то есть, и кошмар был в том, что я никого не видел. Любое видение, пусть даже чудовищное, представлялось мне желаннее этого незримого присутствия – хотя призрак мертвеца с раздавленной грудной клеткой мог оказаться еще ужаснее… Тем не менее единственное, что я видел, содрогаясь от ледяного дуновения, – знакомые стены комнаты и Энтони, напряженно расправившего плечи в борьбе со страхом. Он смотрел прямо перед собой, и на губах трепетало подобие улыбки. Потом он заговорил:

– Да, я знаю тебя и знаю, что у тебя есть просьба. Говори же.

Настала гробовая тишина – лишь для моих ушей, Энтони же внимательно слушал, кивая, а затем проговорил:

– Да, я понимаю. Я это сделаю.

Не в силах ни увидеть пришельца с того света, ни услышать их беседу, я отдался парализующему страху ночного кошмара, тщетно напрягая зрение и слух, а кругом веял ледяной ветер из долины смертной тени[71]. Ужасало не само присутствие смерти, а то, что мятущаяся душа была исторгнута из безмятежности, неспособная упокоиться до тех последних времен, когда восстанут бесчисленные поколения усопших; ее отлучили от неведомых загробных дел и изгнали обратно в материальный мир, откуда она едва освободилась. Никогда прежде пропасть между живыми и мертвыми, через которую теперь перекинулся мост, не представлялась мне столь безграничной и страшной. Вполне возможно, что мертвые действительно способны общаться с живыми, но это общение совершается, насколько нам известно, по доброй воле. Ужас вызывало леденящее присутствие души, преступной настолько, что сам покой ее отверг.

А затем произошла еще более страшная перемена. Энтони молча перевел взгляд на меня, и я почувствовал, как обратилось ко мне внимание незримого гостя. Мгновение за мгновением тот обретал видимость, и я увидел тень, парящую перед камином. Она сложилась в человеческую фигуру, затем в дрожащем, словно от зноя, воздухе проявилось трагическое лицо, искаженное таким безграничным горем, какого не знал ни один живущий. Стали видны плечи, под ними разлилось синевато-красное пятно, и в следующее мгновение призрак наконец показался целиком – с раздробленной, окровавленной грудной клеткой и переломанными ребрами, торчащими, будто остов выброшенного на берег корабля. На меня уставились страшные, горестные глаза, и я понял, что именно их взгляд вызывает леденящий ветер…

Внезапно видение исчезло, словно повернули рубильник, и горький ветер стих. В комнате стало светло, тихо, и Энтони стоял напротив меня. Я больше не чувствовал незримого присутствия – мы остались наедине, и неоконченная беседа повисла между нами. Я будто очнулся от наркоза: поначалу зыбкий мир виделся нереальным и лишь постепенно обрел очертания действительности.

– Ты говорил с кем‐то, не со мной. Кто это был? Что это было? – спросил я.

Лицо Энтони блестело от пота. Вытерев лоб тыльной стороной ладони, он проговорил:

– Дух из ада.

Надо сказать, что ощущения быстро забываются. Когда согрелся, трудно вспомнить, каково было мерзнуть, и наоборот, в желанной прохладе забываешь, как ощущался гнет жары. Вот и теперь, с исчезновением призрака, ужас, сотрясавший меня всего несколько мгновений назад, выветрился из головы.

– Дух из ада? О чем ты?

С минуту Энтони расхаживал по комнате, потом присел на подлокотник моего кресла.

– Не знаю, что видел и чувствовал ты, а для меня в жизни не было ничего реальнее этих минут. Я говорил с духом, горящим в единственном мыслимом аду – аду раскаяния. Прошлой ночью он понял, что через меня, возможно, сумеет соприкоснуться с