Дети сумерек - Виталий Сертаков

Ничего нет, кроме

Ничего нет после

Ничего нет дальше

Но я не уйду из тебя

Если я соберу все рифмы,

Если я соберу весь жемчуг,

Если я соберу все губы,

Всё рассыплется без тебя

Вырви с кровью мои чернила

Вырви с мясом мои электроны

Вырви с болью мои поцелуи,

Но я не уйду без тебя

— Слышишь, Хорёк? — левой ладонью Рокси всё ещё придерживала соску во рту маленького Стаса, чтобы он не разревелся. — Я тебе сказать хотела.

— Ну! Что ещё? — он на цыпочках перебежал к окну, которое выходило в переулок, и выглянул сквозь щёлочку в шторах.

Переулок был пуст. Труп мужчины в плаще валялся там же, где его бросили вчера. На кисти убитого блестели наручные часы.

«Возможно, это хороший признак, — вяло подумалось ему. — А возможно, наоборот, самый дерьмовый признак. Их перестали занимать ценности, золото и вся остальная мишура. Они даже не гоняют на мотоциклах…»

Он подумал, что с радостью сейчас удавил бы парочку психологов. Или психотерапевтов, тех, что написали уйму замечательных диссертаций по девиациям в пубертатном периоде. Нет, он их даже убивать бы не стал, просто выпустил бы на площадь, туда, где над бочками жарят собачатину. Пусть умники с дипломами показали бы, как надо работать с молодёжью…

Гризли повернулся и сразу заметил, как напряглись дети. Он опять забыл, что следует контролировать своё лицо! Дети не должны видеть его испуга и его злобы, иначе может произойти массовая истерика. Истерика для них сейчас — это самое страшное… Нина что-то нашёптывала Эмме, Жорж раскладывал карты. Это хорошо, это просто отлично, что девочки смогли разговорить Жоржа!.. Гризли изо всех сил расслабил челюсти, выдавил улыбку и даже засвистел какой-то фальшивый мотивчик.

— Прекрасный вечерок, — бодро сообщил он. — Как только опустятся сумерки, мы отправляемся!

— Хорёк, я хотела сказать… — Рокси перехватила его у следующего окна. — Ну, в общем, я была не права. Я больше не буду так тебя называть.

— А?.. — он затормозил, приплясывая на кончиках пальцев. Похоже, это становилось второй натурой — всюду озираться, всюду бегать на цыпочках. — Не будешь? Это как? Почему? — грязной рукой он потёр воспалённые глаза.

— Потому что… потому что ты — самый настоящий и самый лучший мужчина, которого я встречала, и я люблю тебя…

— Любишь? — До него не сразу дошёл смысл сказанного. А когда дошёл, Гризли ощутил, как беззащитно расслабилась спина. — Но это не ты, это я предал тебя. Я думал только о себе, а ты тянула науку.

— Это неважно, — она нервно рассмеялась. — Ты не предал, просто я… я выпендривалась. Молчи, молчи, дай мне сказать, потом будет некогда, — она ухватила его за рукав.

Гризли смотрел на перепачканное личико младенца в её руках и думал, что потом может просто не наступить. Женщина была права — говорить нужно было здесь и сейчас, потому что каждый день мог стать последним. И отныне так будет всегда, даже если им удастся выбраться из города. Отныне время течёт с другой скоростью, оно спрессовано жёстко, как прессуют старый картон на целлюлозной фабрике. Так жёстко, что для пустой болтовни не выдернуть даже минутку.

Отныне каждая минутка будет посвящена борьбе.

— Я была полной дурой, это даже не смешно. Теперь я вижу, что квартира и зарплата — это полная ерунда.

— Вовсе не ерунда, — отмахнулся он. — Ты строила семью, а я отлынивал от ответственности, я вёл себя как последний кретин!

Рокси передала уснувшего Стаса на руки девочкам. Двое старших бережно опустили ребёнка на стол и беззвучно заспорили, чья очередь греть ему молочную смесь.

— Рокси, я тоже хотел сказать, что люблю тебя.

— Потому что ты не Хорёк, а Гризли. Потому что я была дура, я всё испортила, — она быстро отвернулась, чтобы дети не увидели слёз.

— Ты не испортила, вовсе нет, ведь мы же вместе? — Рокси показалось, что у него в глазах, впервые за день, возникло осмысленное выражение. До этого он совершал миллион движений «на автомате» — строил баррикады, выносил детей, взламывал магазины… — Это не ты дура, это мир… Он вернулся, понимаешь?

— Кто вернулся? — она вздрогнула, привычно хватаясь за бедро, где в ножнах висел кинжал.

Гризли через её плечо посмотрел в окно. Там что-то равномерно постукивало. Сквозь застывшие потёки дождя на фасаде недостроенного здания виднелся покосившийся плакат. «Компания Строй… Всего четыре пентхауза с панорамным обзором…» Плакат наполовину обгорел и хлопал на ветру по пустым бетонным глазницам элитного небоскрёба.

— Мир вернулся назад… — На его потрескавшихся солёных губах плясала странная усмешка. — Мир вернулся туда, где забудут слово «равноправие». И слово «эмансипация» вам придётся забыть… Женщина возвращается к очагу, милая…

— Ты смешной, Гризли… — не находя сил стоять, она бесшумно опустилась на скатанный ковёр. — Мужчинам ведь придётся ещё хуже. Опять придётся драться за женщин…