Девочка в красном пальто - Кейт Хэмер

Я наполняю раковину чудесной горячей водой, снимаю куртку и вешаю на крючок для полотенец. Куртка у меня теперь на манер солдатской. На груди – золотые пуговицы, на плечах – погоны. Я нашла ее в секонд-хенде. Я по-прежнему ношу одежду красного цвета. Мне нравится красный, и он напоминает мне, что я Кармел. Я требую, чтобы дедушка так меня называл, когда мы не работаем. Я снимаю футболку и намыливаюсь, стоя в джинсах и майке. Окунаю голову в раковину и мою волосы. Потом сушусь под горячим воздухом из сушилки.

Две женщины с сильно накрашенными лицами очень пристально наблюдают за мной, пока моют руки в соседних раковинах, но это меня не волнует. Меня волнует моя чистота. Теперь, когда у меня начались месячные, соблюдать гигиену стало трудней, тем более что я должна скрывать их от дедушки. Эти любопытные тетки, которые пялятся на меня, не знают жизни и не понимают, каково это – жить так, как я. Я полагаю, что они каждый день моются в нормальных ваннах. Плещутся в горячей воде, сколько хотят, как дельфины.

Я бросаю на них суровый взгляд, они перестают пялиться на меня и переключают все свое внимание на собственные руки с накрашенными ногтями, которые намыливают под струей воды.

За едой я выдавливаю для дедушки кетчуп из пакетика, потому что пальцы его не слушаются. Он сидит и смотрит в окно. В последнее время он больше молчит.

– Куда ты смотришь, Додошка?

Я выдавливаю кетчуп на свою картошку фри. Я так люблю кетчуп, что взяла себе целых три пакетика.

– Так, на людей, на машины, – говорит он.

Я тоже гляжу в окно – автомобили и фургоны подъезжают и отъезжают после того, как люди поедят, и на их место приходят новые. Дедушка уже минут десять держит пиццу в руке и не прикасается к ней.

– Ты бы лучше ел, а то твоя пицца совсем остынет, – напоминаю ему я.

Но он что-то бормочет и смотрит на пиццу с таким недоумением, словно впервые ее видит.

– Ну, что будем теперь делать? – спрашиваю я.

Меня очень беспокоят наши дела. Обычно мы зарабатываем деньги моими руками, но дедушка всякий раз начинает психовать. Стоит нам задержаться в каком-то месте, как он говорит, что нас тут слишком хорошо знают, что меня непременно отнимут у него. Когда он начинает психовать, мы садимся в фургон и уезжаем, а это значит, что на новом месте приходится все начинать сначала. Еще это значит, что в Библии у нас не осталось ни одного доллара.

Дедушка откашливается.

– Скоро состоится большой съезд верующих, мне сообщили.

– Вот как?

– Я связался с Монро, он организует.

– Но мне казалось, что ты больше не хочешь иметь с ним дела, разве нет?

– Нищие не выбирают.

Я обдумываю его слова. Да, пожалуй, мы немного похожи на нищих.

– Нужно ехать. Это наш шанс.

– Что-то мне это не по душе.

– Ты и вправду стала слишком независимой. Ты должна слушаться меня.

– Нет. Ты же знаешь, я терпеть не могу больших сборищ. Толпа бесит меня.

Мы постоянно спорим друг с другом. И ничего не можем с этим поделать.

Он расплачивается и идет заправлять фургон, а я, чтобы чем-то заняться, собираю грязную посуду на поднос и несу на прилавок. Там мужчина надевает фартук – он только что заступил на смену.

– Привет, – говорит он. – А у меня что-то есть для тебя.

Он протягивает руку на полку, где лежат бумажные цыплята и запасные солонки, и достает письмо.

– Я знал, что рано или поздно вы заедете сюда. Я помню тебя.

На письме написано: «Для Кармел Мёрси Пэйтрон (девочка, которая всегда носит красное пальто и всегда ходит со стариком-проповедником). Закусочная Сту, Питтсбург, США».

Я хочу сразу вскрыть конверт, но дедушка с улицы машет мне рукой, показывает, что нужно спешить. Я прячу письмо в карман, чтобы он не увидел.