Жизнь мальчишки. Том 2 - Роберт МакКаммон

Я ошибался.

Потому что Смерть нельзя познать до конца. С ней нельзя подружиться. Если Смерть представить в виде маленького мальчика, то это тот самый мальчик, что в большую перемену обычно стоит на школьном дворе в самом дальнем углу, тогда как воздух дрожит от радостных криков остальной детворы. Если бы Смерть была маленьким мальчиком, с ним никто не стал бы водиться. Он говорил бы шепотом, а в его глазах светилось бы знание, которое не в силах вынести ни один человеческий разум.

Это знание ворвалось в мою душу в час похорон: Из тьмы мы вышли, во тьму мы уходим.

Я вспомнил, что так говорил док Лизандер, когда мы с ним сидели на крыльце его дома, глядя на золотые осенние холмы. Мне не хотелось в это верить. Мне не хотелось даже думать, что Дэви Рэй попал в такое место, куда не проникает свет, откуда не то что не увидишь солнце, но даже огонек маленькой свечи, теплящейся на алтаре пресвитерианской церкви. Я не хотел думать, что Дэви Рэй, мой друг, теперь лежит в гробу, крышка которого закрыла от него небо, что больше он не может ни дышать, ни смеяться, даже если это покажется всего лишь игрой теней. В дни, последовавшие после смерти Дэви Рэя, я понял, в каком высокохудожественном обмане принимал участие всю свою сознательную жизнь. Все эти ковбои и индейцы, полицейские и детективы, солдаты и несчастные жертвы киночудовищ снова весело поднимались на ноги, стоило помощнику режиссера щелкнуть хлопушкой, а осветителю погасить прожектора. После они отправлялись по домам, до следующего дня или до того времени, когда снова возникнет необходимость в массовке. Дэви Рэй умер навсегда; видеть его одного в мире вечной тьмы было невыносимо.

Дошло до того, что я не мог спать. В комнате мне было слишком темно. Мне стали мерещиться непонятные фигуры вроде той, что я видел ночью у клетки Рибеля. Дэви Р3” ушел во тьму, туда же, где пребывал Карл Бэллвуд.

Туда, где теперь жил Рибель. А также все, кто лежит на Поултер-хилл, многие поколения, чьи кости лежали под перевитыми корнями деревьев нашего городка; все они, конечно, пребывали во тьме.

Я вспоминал похороны Дэви Рэя. Какой жирной и тяжелой была красная земля по краям глубокой могилы. Какой жирной и тяжелой, просто ужас. После того как священник закончил отпевание, присутствующие стали расходиться. Негр из Братона принялся забрасывать могилу землей, гроб исчез; не осталось никакого просвета — ни двери, ни окна, ни даже щели, ничего. Была только тьма, и под ее непомерной тяжестью во мне что-то надломилось.

Я больше не знал, где точно расположен Рай и есть ли вообще небеса. Теперь я совсем не был уверен, что у Бога есть хоть немного здравого смысла, или какой-то план действий, или причины для того, чтобы поступить так-то или так-то; скорее всего он тоже пребывает в кромешной тьме. Я ни во что больше не верил: ни в жизнь, ни в жизнь после смерти, ни в Бога, ни в добро. Я мучился и изнывал в своем неверии, а в это самое время Мерчантс-стрит одевалась в свое рождественское убранство.

До Рождества оставалось еще целых две недели, но в Зефире с нетерпением готовились к празднику. Смерть Дэви Рэя омрачила всеобщую радость. Об этом говорили у мистера Доллара, в кафе “Яркая звезда”, в мэрии, везде и всюду. Он был совсем еще мальчик, говорили люди. Такая трагедия, отвечали другие. Такова жизнь, добавляли третьи; хотим мы или нет, но таковы правила игры.

Я тоже слышал эти разговоры, но от них нисколько не становилось легче. Родители видели мое состояние и, в свою очередь, пытались утешить, объясняя, что для Дэви мучения закончились и что теперь он пребывает в гораздо лучшем месте.

Но я не верил им, не мог верить. Разве может быть где-то место лучше, чем наш Зефир?

— Небеса, — отвечала мама, когда мы сидели перед трещавшим камином. — Дэви Рэй поднялся на небеса, ты должен в это верить. — Но почему я должен в это верить? — спросил я, и мама взглянула на меня так, словно ее ударили по лицу.

А я ждал ответа. Я надеялся услышать такой ответ, который сразу же расставит все на свои места, но слова, которые я слышал, нисколько не умеряли мою неудовлетворенность, потому что все они сводились только к одному: “вера”.

Тогда родители отвели меня к преподобному Лавою. Мы сидели в его комнате при церкви; он дал мне лимонный леденец из коробочки, которая стояла у него на столе.

— Кори? — спросил он. — Ты ведь веришь в Христа, не правда ли?

— Верю, сэр.

— И ты веришь в то, что Христос был ниспослан к нам Богом для того, чтобы принять смерть за грехи людей?

— Верю, сэр.

— Тогда, стало быть, ты веришь и в то, что Христос был распят, после чего он умер и был похоронен, а потом, на третий день, воскрес из мертвых?

Тут я нахмурился.

— Но Христос есть Христос. А Дэви Рэй был обыкновенный мальчик.

— Я согласен с тобой. Кори. Дело в том, что Христос был послан к нам для того, чтобы показать, что жизнь — это не только то, что лежит на поверхности. Есть еще много такого, чего мы не понимаем. Он показал нам, что если мы станем жить с верой в Него и Бога, если мы последуем по жизни указанным Им путем и станем жить так, как завещал Он, то и для нас у Бога найдется место на небесах. Понимаешь?

С минуту я размышлял над словами преподобного Лавоя. Священник сидел, откинувшись на спинку кресла, и прищурившись смотрел на меня.

— А на небесах лучше, чем в Зефире? — наконец спросил я.

— В миллион раз лучше, — ответил он.

— Там есть книжки с комиксами?

— Как бы тебе сказать… — улыбнулся преподобный Лавой. — Людям не дано узнать, что в действительности являют собой небеса. Мы знаем, что небеса неописуемо прекрасны — и это все.

— Откуда мы это знаем? — спросил я.

— Потому что так нам говорит наша вера, — ответил преподобный. — Потому что жить без веры нельзя. Он снова протянул мне коробку с конфетами.

— Хочешь еще леденец?

Сколько я ни напрягал воображение, представить себе небеса мне не удавалось. Как можно верить, что то или иное место хорошо или плохо, если там нет всех тех вещей, к которым ты привык? Если там нет комиксов и нет фильмов о чудовищах, нет велосипедов и проселочных дорог, по которым так хорошо гонять? Где нет бассейнов, мороженого, нет лета, нет барбекю на Четвертое июля? Где нет грозы и грома, где нет крыльца, на котором можно сидеть и смотреть, как быстро подкрадывается гроза? Лично мне небеса представлялись чем-то вроде библиотеки, в которой можно взять книги только по одному предмету; вам суждено пробыть там целую вечность, коротая часы за чтением этих бесчисленных книг. Что могут значить для меня небеса без пишущей машинки и волшебных шкатулок?

В таком случае небеса просто превратятся в ад, вот и все!

Дни перед Рождеством прошли серо и буднично, ничем не примечательные. Рождественские огни, желтые, красные и зеленые, перемигивались вдоль Мерчантс-стрит. Лампы в виде головы Санта Клауса горели на перекрестках, светофоры были украшены гирляндами серебристой мишуры.